Она друг Пушкина была. Часть 2

Запись в дневнике Фикельмон 4 марта 1830 г.:

Приятный вечер у французского посланника по случаю его именин. Два его племянника, господа Беарн[237] и Крусель, и молодые сотрудники посольства преподнесли нам сюрприз, пригласив тех, с кем он чаще всего встречается, и представили две пословицы и чудесный водевиль, написанный Бургуэном. Не припомню, чтобы одна заказная пьеса была написана столь остроумно и хорошо! Она была чудесна и отлично сыграна (подч. мною. — С. Б.). Г-н де Крусель — очень молод. По мнению многих, один день он станет красивым. Но мне его лицо не нравится — господин выглядит немного суетным и самовлюблённым. Впрочем, играл он превосходно! Г-н де Беарн — истинно изысканный, с красивой физиономией, приятный, очень учтивый, одним словом — такой, каким полагается быть.

Та же пьеса, тот же автор, те же исполнители, но совсем иная оценка — непредубеждённого умного зрителя, способного оценить и остроумие, и идею замысла! Далеко не глупый князь Лихтенштейн, столь обстоятельно описавший первый приём Мортемара, совершенно очевидно поддался влиянию светских кумушек — своих приятельниц — Мусиной-Пушкиной, Завадовской, Урусовой, Шуваловой, законодательницы общественного мнения «княгини Марьи Алексевны». В данном случае «принцессы Мусташ» — Натальи Петровны Голицыной.

Долли Фикельмон с истинно материнской нежностью (хотя и была старше всего на три года) относилась к самому молодому сотруднику посольства Фридриху. С присущей ей склонностью к психоанализу считала видимое легкомыслие молодого князя защитной маской, которой он прикрывал свою чрезвычайную застенчивость:

25 ноября 1829 г.: Фрицу будет труднее создавать приятельские отношения. У него чудесное сердце, и он очень добрый, но чересчур буйный и резкий в манере поведения. Это у него оттого, что слишком скромен и деликатен и ещё из-за отсутствия уверенности в своих возможностях. Он остроумен и с очень ясным умом, aber ein ungeschliffenes Wesen (но одно неотшлифованное существо — немец.). Впрочем, он ещё так молод, что ему можно простить многие вещи.

Видимо, в главном Долли была права. Ведь она хорошо знала Фридриха. Она встречалась с ним ещё в Вене. После приезда в Петербург ежедневно общалась с князем — ему и Салису было предложено переселиться из отеля «Де Пари» в посольский особняк и столоваться вместе с Фикельмонами. Фридрих присутствовал на вечерах посланницы, сопровождал её на прогулках. Но графиня в своей оценке князя не учла ещё одну его черту — мужскую сдержанность. Из дневника Фридриха проступает совсем иной облик автора — общительный, непринуждённый, легко завязывающий дружбу, всеобщий любимец. Он быстро перезнакомился со всеми членами дипломатического корпуса. Наносил визиты шведскому, английскому, итальянскому, вюртембергскому послам. Запросто захаживал к Геккерену, очень часто обедал у него. Позволю процитировать одну запись, весьма характеризующую пресловутую скупость голландского посланника:

13 апреля. Я обедал у Геккерена вдвоём с Галеном. Без приглашения пришёл к нему Массов[238], что рассердило Геккерена. У него едва хватило еды, чтобы нас накормить.

Геккерен изо всех сил старался быть любезным с красивым молодым человеком, но не очень преуспел — Фридрих относился к нему с нескрываемой иронией:

18 июня (6.06) Геккерен сегодня вернулся из Швеции с Полярной звездой. Единственная причина его поездки туда — раздобыть себе «звезду».

Не оробел молодой человек и перед великим немецким учёным Гумбольдтом. Как-то раз заехал к нему и весь вечер провёл с ним в беседе.