Она друг Пушкина была. Часть 2

Через две недели после приезда в Петербург он уже танцует на балу в одном из самых фешенебельных домов Петербурга — обер-церемониймейстера двора Станислава Потоцкого. О его богатстве, элегантности жилища, красоте жены Екатерины Ксаверьевны (сестры Е. К. Воронцовой), пышности балов много писала в своём дневнике Фикельмон. Вот её первое впечатление после большого приёма в его дворце: Чудесный бальный зал, заботливо и элегантно обставленный, другой, обеденный, — в готическом изысканнейшем стиле. Во всём богатство, роскошь, изобилие.

8 марта (24.02) Фридрих записал о забавном происшествии на балу у Потоцкого, устроенном только для молодёжи:

Было довольно animiert (франц. — оживлённо). Бал продлился до часу ночи. Сегодня в России закончился период карнавалов. Некий г-н Вульф явился к Потоцкому без приглашения. Хозяин выставил его самым неучтивым образом. Это стало поводом для долгой истории.

Вполне возможно, что героем скандального происшествия — неким Вульфом — был друг Пушкина Алексей Николаевич, сын П. А. Осиповой от первого брака. В 1829 г. он служил унтер-офицером в гусарском Оранском полку. Смирнова-Россет в своей «Автобиографии» утверждала, что Пушкин постоянно бывал в доме у Потоцкого. Теперь представим, что вечером 24 февраля Поэт тоже был приглашён к Потоцкому. Вульф, который часто наезжал в Петербург, мог узнать от Пушкина об этом молодёжном бале. И решил заявиться туда, надеясь, что в общей сутолоке хозяин не заметит незваного гостя. Такой поступок был вполне в его характере — он был человеком развязанным и довольно нахальным. Это, конечно, всего лишь игра фантазии. Но теория вероятности допускает возможность подобного факта. И в таком случае дворец Потоцкого мог быть ещё одним местом, где судьба вновь столкнула Поэта с князем Лихтенштейном, прежде чем они официально были представлены друг другу…

Как мы уже убедились, за пять месяцев князь прекрасно вписался в высшее петербургское общество. Завязал более чем дружеские отношения со многими самыми модными дамами света. Как бы сердечно ни относилась к нему Долли, она оставалась для него супругой его начальника, генерала Фикельмона, — человека солидного и по возрасту, и по положению. Князь не мог позволить себе фамильярные отношения с графиней. Не раскрывал перед ней душу. Утаивал от неё свои легкомысленные светские похождения. Маску учтивости и чинопочитания, которую надевал князь в присутствии Фикельмонов, графиня принимала за чрезмерную скромность и неуверенность в себе.

В записях Лихтенштейна и Фикельмон встречается имя, всё ещё не введённое в пушкинистику, — барон де Бургуэн, сотрудник французского посольства. В этом смысле его коллеге Лагрене повезло больше — о нём в мемуаристике сохранилось немало сведений.

Достойный и серьёзный Бургуэн (выражение Смирновой-Россет), без сомнения, был знаком с Пушкиным. Барон Поль-Шарль Амабль (1791—1864) был полномочным министром и в периоды отсутствия Мортемара в Петербурге исполнял должность посланника. Приведу запись Долли Фикельмон, сделанную в первые дни после приезда в Россию — 8 июля 1829 года:

Лагрене и де Бургуэн — оба из французского посольства — с первого взгляда производят совсем различное впечатление; первый — самодовольный и самоуверенный человек, который ни в чём не сомневается и с удовольствием сыплет потоком слов — смеси суетности и легкомыслия; у второго — особая мягкость в способе выражения и голосе, которую подтверждает каждое его слово. Он и выглядит столь же любезным и приятным. Лагрене — молодой, с красивым лицом. Бургуэн — в более зрелом возрасте. Он некрасив, его единственное очарование — в этой исключительной мягкости. И тем не менее,ухаживания первого — досадны[239], а второго — льстят. Он проявляет внимание к Лили (Елене Захаржевской. — С. Б.), которая была очень тронута этим. Меня это раздражает, ведь она выходит замуж за другого человека и приедет сюда венчаться.