Она друг Пушкина была. Часть 2

Развязка наступила скоро. Через три недели, 16 февраля, Фикельмон записала: Уже три дня ведутся бои на подступах к Варшаве. Эти бедняги отчаянно защищаются, отстаивают каждую пядь своей земли. Хлопицкий, приложив столько усилий к спасению своего отечества и к взаимному примирению, отказался наконец от власти диктатора, когда почувствовал себя бессильным дальше сопротивляться подхватившему его вихрю. Он сражается в армии наравне с другими простым добровольцем. Невозможно без страдания наблюдать агонию одного народа! Особенно сейчас, видя, как героически они воюют, нельзя оставаться к ним равнодушным и не восхищаться ими! Велика их ошибка, но извиняема. Несчастья их ужасны и превосходят все их ошибки! Не могу без слёз думать о их женщинах, видящих в самых дорогих им людях жертвы, обречённые на смерть или муки!

Русские тоже несли большие потери. Пострадали многие знакомые Фикельмон. Генералу Сухозанету оторвало ногу. Леонид Голицын — тяжело ранен. Как ужасно это кровопролитие, которого так легко можно было бы избежать! — восклицает графиня. После начала военных действий петербургское общество, очнувшись от безмятежности, охвачено беспокойством за судьбу близких, сражающихся в Польше. С тревогой ожидаются известия из армии. Прага — предместье Варшавы — наконец взята русскими после кровопролитного сражения. Поляки продолжают биться с изумительной храбростью, несмотря на численный перевес императорских войск. Об окончательной победе говорить ещё рано — обескровленная польская армия всё ещё не сдавалась. Бои велись в центре Варшавы, поляки охвачены решимостью сражаться до последнего патрона. Великий князь Константин, проявивший слабодушие, безволие и неспособность предотвратить конфликт, участвовал в истреблении дела своих рук — польской армии. Он по-своему любил своё чадо, гордился несокрушимостью своего идола. И сейчас пожинал плоды этой несокрушимости, выпестованной изнурительной муштровкой за пятнадцать лет его наместничества. Драконовские порядки в армии унаследовал от отца, императора Павла, на которого походил как две капли воды. Его пребывание в армии неуместно и шокирует, считала Фикельмон.

Говорят, император очень страдает, — пишет далее Долли. — Он чересчур чувствителен, чтобы не скорбеть о стольких жертвах — своих верных подданных и бунтовщиках, показавших такую доблесть, что даже русские по праву ими восхищаются. В других обстоятельствах они так же мужественно сражались бы за своего царя! Императрица печальна, потому что слишком женщина. У неё нежное и любящее сердце. Её хорошо приняли в Варшаве, ей там понравилось, она содрогается от проливаемой там крови и сожалеет о всех жертвах.

Ещё одно бедствие — холера!

Между тем на Россию обрушился другой спутник войны — холера. Эпидемия началась летом 1830 г. в Тифлисе, за два месяца добралась до Москвы — на севере и до Оренбурга — на востоке. Долли трепетала и за своих близких, и за несчастный российский народ: Это пагубное следствие войны с Турцией, бесполезной и ничего хорошего не принёсшей, стало ужасным бичом для такой малонаселённой страны. Болезнь быстро распространялась и без разбору косила людей, особенно в истекавшей кровью Польше.