Она друг Пушкина была. Часть 2

Паскевич, по свидетельству М. Пущина — брата декабриста, отечески заботился о Поэте, не отпускал его от себя ни на шаг не только во время сражения, но и на привалах, в лагере и вообще всегда, на всех repos[58]. Приказывал ставить на бивуаках палатку Пушкина рядом со своей, приглашал к себе обедать. В действительности же генерал, по предписанию из Петербурга, бдительно следил за Поэтом, пытался всячески препятствовать его встречам со старыми приятелями — сосланными в действующую армию декабристами. Корпус Паскевича победоносно приближался к Арзруму. Последняя цитадель была взята без боя — турецкие депутаты вручили генералу ключи от города. А император пожаловал ему за столь доблестную победу звание генерал-фельдмаршала.

Война казалась кончена. Я собирался в обратный путь… в Арзруме открылась чума. Мне тотчас представились ужасы карантина, и я в тот же день решился оставить армию.

Паскевич изобразил огорчение отъездом Поэта и даже предложил ему остаться, чтобы быть свидетелем дальнейших предприятий. На прощание фельдмаршал подарил ему турецкую саблю, на клинке которой приказал высечь надпись: Арзрум, 18 июля 1829.

Она хранится у меня памятником моего странствования вослед блестящего героя по завоёванным пустыням Армении.

При всей своей проницательности не разглядел Поэт неискренности и двуличия Паскевича. Ему он посвятил несколько лестных строф в стихотворении «Бородинская годовщина»:

Могучий мститель их обид,Кто покорил вершины Тавра,Пред кем смирилась Эривань,Кому суворовского лавраВенок сплела тройная брань.

Эти строки растрогали Паскевича, в письме к Жуковскому он просил передать Пушкину свою благодарность. Позднее они не раз виделись в Петербурге. Пушкин даже собирался ходатайствовать перед варшавским наместником за отстранённого от должности брата Льва. Фельдмаршал так приветливо держался с ним при встрече, что Поэт оробел и не решился высказать ему просьбу. Но истинное отношение Паскевича к Пушкину открылось много лет спустя, когда было опубликовано его письмо к Николаю I (от 19 февраля 1837 г.): Жаль Пушкина как литератора, в то время когда его талант созревал, но человек он был дурной.[59] Действительно ли он так думал или сфальшивил, желая угодить царю? Решить сейчас трудно.

Доброжелательная маска Паскевича вводила в заблуждение многих. Долли Фикельмон, ослеплённая сиянием славы непобедимого полководца, не сумела, как и Пушкин, разглядеть его истинного лица.

Запись 16 июля 1830 г.: Позавчера видела фельдмаршала Паскевича Эриванского, с которым познакомилась 12 лет назад в Италии, когда никто ещё не подозревал, какое блестящее будущее ожидает его. Он всё ещё молод, с красивым меланхоличным лицом, выразительными глазами, живописной шевелюрой, очень хорошо умеет держаться, одним словом — с интересной внешностью. Он возвращается в Персию, где примет командование над своими войсками, столь прославленными и такими грозными для врага.

О смерти Дибича мало кто сожалел. Его судьба, по мнению Долли, заставляет серьёзно задуматься о многом. И прежде всего о путях Провидения, одним взмахом лишившего его всех почестей. Если бы он ушёл из жизни год назад, в зените славы полководца Русско-турецкой войны, вся Россия оплакивала бы его. Но три месяца неудачных действий в Польше свели на нет все его предыдущие заслуги.