Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Взгляд граждан-зрителей не просто пассивный и созерцательный, он стремится проникнуть в самое нутро власти, раскрыть государственные тайны и политические измены, отыскать компрометирующие архивные документы. Повстанцы взламывают ящики; особенным вниманием пользуется старый секретер Наполеона, «изученный вдоль и поперек»[1070], причем на свет божий извлекаются самые интимные документы королевского семейства. Некоторые бумаги валяются на земле, их топчут ногами, рвут, порой выбрасывают в окна, откуда они слетают на землю, «как хлопья снега»[1071], а порой и сжигают. На «бумагах из Тюильри», хранящихся ныне в Национальном архиве, до сих пор видны следы этого поношения: листы смяты, надорваны, надрезаны, покрыты разными пятнами, заметно, что их топтали ногами. Еще в 1830 году в Тюильри бумаги главного раздатчика милостыни князя де Кроя, ненавидимого повстанцами, были «растоптаны» и «нарочно запачканы» «пеплом из каминов и маслом из ламп»[1072]. В том же 1830‐м бумаги монсеньора де Келена, обнаруженные в архиепископском дворце, отправляются в протекающую по соседству Сену и плывут там среди предметов мебели и церковной утвари[1073]. В 1848 году не избегают расправы собственноручные бумаги короля Луи-Филиппа, найденные в его кабинете в Тюильри, равно как и письма других членов королевского семейства; что-то повстанцы безжалостно бросают в огонь, что-то оставляют валяться на полу в коридорах; наконец, некоторые бумаги читаются публично во дворе Тюильри[1074] или на бульварах[1075]. Вуайеризм превращается в публичное разглашение секретов низвергнутой власти. После 25 февраля Временное правительство из уважения к национальному наследию, но в еще большей степени во имя охраны «государственной тайны» опечатывает эти бумаги[1076]. Впрочем, кое-какие из них остались в руках граждан-зрителей, завороженных почерком государя. Народный суверенитет проявляется среди прочего и в присвоении самыми разными людьми фрагментов бумаг, написанных рукою короля[1077].

Другие повстанцы использовали дворцовые бумаги иначе: на обороте они, лихорадочно брызжа чернилами, выводили свои мятежные лозунги. Некоторые из этих странных политических палимпсестов дошли до нас. По ним можно судить о жажде письменных высказываний, которая охватила рядовых участников восстания и побудила их оставлять следы своего суверенитета непосредственно на предметах, прежде принадлежавших власть имущим. На обороте лекции по древнегреческой истории, посвященной Александру Македонскому и предназначавшейся, по всей вероятности, графу Парижскому[1078], участник февральского восстания написал: «Да здравствуют труженики. Да здравствует Республика Национальное собрание Всемирное братство Уважайте волю народа Дано в Тюильри 24 февраля 1848 Гражданин Всемирная свобода Пускай все нации обретут свободу нравственную и физическую»[1079]. На чистом распечатанном конверте нервным пером буквально брошены на бумагу слова: «Народ вошел в Тюильри 24 февраля 1848 года. Сын народа». Проникновение повстанцев представлено как событие, ценное само по себе, достойное того, чтобы быть запечатленным здесь и сейчас (24 февраля). На другом конверте начертана мстительная сентенция: «Луи-Филипп был старая тварь он ушел так же как пришел через революцию думал нас провести дудки Е. М.». Таким образом, слова повстанцев проникают в пространство власти на носителях, по природе своей предназначенных для текстов, начертанных руками властителей, короля или принцев. Все эти слова по свежим следам осмысляют революционное событие и выражают потребность его запечатлеть, но также и жажду мести. Это речевые акты — прославления или проклятия, но в той же степени и акты письма[1080], преображающие пространство власти и, в частности, по всей вероятности, кабинет короля. Сугубо революционная ситуация, в которой совершается акт письма, исключительная ситуация и пустующий трон придают этим провокационным сообщениям особую форму.