Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

В течение двух лет (1814–1815) меняются не только политические режимы и верховная власть; границы Франции сужаются, территорию занимают иностранные войска, местные администрации вытесняют одна другую, множатся чистки (особенно во время Второй реставрации)[565]. Ощущение «непрочности вещей», испытанное юным Эдгаром Кине[566], усиливалось благодаря непостоянству представителей элиты, которые сделались простыми флюгерами и раз за разом предавали свои клятвы. Коллективное восприятие времени, с конца XVIII века строящееся на вере в прогресс, на то, что человечество движется к будущему неясному, но лучшему[567], наталкивается на неописуемый хаос. Прошлое — революционное и имперское — выступает на передний план как время сплошных конфликтов, а будущее представляется как бесконечная смена реставраций (королевских или имперских) и их отмен. Франсуа Плу замечает, что и в городах, и в деревнях воцаряется режим неопределенности; в обстановке тревоги и всеобщей подозрительности недостаток информации создает питательную почву для слухов о близкой перемене: свержении Бурбонов, смерти Наполеона или, напротив, его возвращении[568]. Со своей стороны, Эмманюэль де Варескьель констатирует наступление «кризиса времени», особенно в период Ста дней: «целое поколение оказалось распятым между поисками невозможного золотого века, канувшего во все расширяющуюся пропасть между историей и памятью, и пессимистическими, если не сказать смертоносными наблюдениями за обществом, обреченным гоняться за пользой и успехами без славы»[569].

В этом контексте знаки законной власти — в особенности «национальные цвета», флаг или кокарда — позволяют визуализировать политическое время день за днем. В 1814–1815 годах «флаг исполняет в глазах наблюдателей, будь то простые граждане или администраторы, роль настоящего политического барометра»[570]. Это особенно верно применительно к переходным периодам, когда точной информации остро не хватает. Гербы на почтовых каретах, кокарды военных и чиновников, флаги на публичных зданиях в городах и деревнях становятся предметом самого пристального и тревожного внимания. При замене одной эмблемы на другую, одного цвета на другой знаки становятся «действующими изображениями»[571]: благодаря им перемена власти делается очевидной для всех.

В этом отношении чрезвычайно характерен дневник, который безансонский библиотекарь Шарль Вейсс вел во время Ста дней: его рассказ о метаморфозе знаков показывает, как вчерашние побежденные, сторонники низвергнутого императора, постепенно овладевают городским пространством. В начале марта 1815 года известие о высадке Наполеона в заливе Жуан открывает жителям этого гарнизонного города, что будущее их неопределенно. 9 марта, записывает Вейсс, «некоторые солдаты, говорят, дерзнули сорвать с себя ордена Лилии, а кое-кто стал даже в присутствии офицеров высказывать сожаление о том, что во главе армии больше не стоит бывший император»[572]. 18 марта приходит слух об «измене» маршала Нея, и постепенно разметка городского пространства меняется: «торговец табаком по фамилии Мишо, который на прошлой неделе поместил на своей вывеске лилии, нынче ночью их замазал. Это первый сигнал такого рода в нашем городе»[573]. 21 марта роялистов, показавшихся в публичном пространстве с орденом Лилии, поднимают на смех, а отставные офицеры вывешивают над входом в ратушу трехцветное знамя. На следующий день обычные граждане убирают герб Франции с тех публичных мест, где он был виден; над префектурой и крепостью развевается трехцветное знамя. Символическая революция свершилась даже прежде, чем до города дошло официальное известие о возвращении Наполеона в Тюильри (24 марта) и назначении нового префекта (29 марта). Визуальное политическое время опередило время институциональное.