Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Обзор политических знаков в XIX веке позволяет выделить четыре важных аспекта их бытования: распространенность, наглядность, разметка пространства, участие в конфликтах. По аналогии с технической воспроизводимостью изображений, знаки власти также распространяются все более и более широко, становятся видимы в повседневных интеракциях либо в рамках отношений между гражданами и государством (голосование, призыв на военную службу и проч.). Их демонстрируют, выставляют напоказ в знак согласия или вызова, и в этом качестве они становятся своеобразной формой политической репрезентации. Они активно способствуют разметке пространства (от деревни до городского квартала) и созданию «личных фасадов» отдельных людей. В этом качестве они принимают участие в напряженной борьбе за господство над гражданским пространством и обнажают более или менее скрытые конфликты. Вдобавок эти знаки становятся объектом маниакального внимания, и в них, в соответствии с уликовой парадигмой, начинают искать скрытый смысл: либо прочитывают творящуюся историю, особенно в моменты, когда ситуация неясна, а информации недостаточно, либо ищут улики и доказательства возможных мятежей и заговоров. Однако во второй половине века положение меняется: политические знаки постепенно утрачивают свои чары, жизненная сила, им приписываемая, сходит на нет, а полиция начинает следить не за знаками, а за письменными сообщениями, хотя все эти процессы не носят линейного характера и лишены социальной гомогенности.

Глава вторая. Знаки в беспорядке, 1814–1830

В удивительной главе «Отверженных», названной «1817 год», Виктор Гюго создает концентрированную картину этого года, в истории XIX века ничем особенно не примечательного, с помощью перечисления более или менее микроскопических «фактов». Он предлагает читателю «нечто вроде голограммы социального образного фонда 1817 года или, точнее, того, что от него осталось»[554]:

Все парикмахерские заведения, уповая на возврат к пудре и к взбитым локонам, размалевали свои вывески лазурью и усеяли их геральдическими лилиями. <…> В 1817 году в боковых аллеях Марсова поля мокли под дождем и гнили в траве громадные деревянные столбы, выкрашенные в голубой цвет, с облупившимися изображениями орлов и пчел, с которых слезла позолота. Это были колонны, два года назад поддерживавшие трибуну императора на Майском собрании[555]. <…> В Лувре соскабливали отовсюду букву N. Аустерлицкий мост отрекся от своего имени и назвался мостом Королевского сада — двойная загадка, ибо в ней одновременно скрывались два прежних названия: Аустерлицкий мост и Ботанический сад. <…> На площадке Нового моста, на пьедестале, ожидавшем статую Генриха IV, вырезали слово Redivivus[556]. <…> Ученики коллежей, с золотой лилией на воротничках, тузили друг друга из‐за Римского короля[557]. Дворцовая тайная полиция доносила ее королевскому высочеству герцогине Ангулемской о том, что на портрете, выставленном повсюду, герцог Орлеанский в мундире гусарского генерал-полковника имеет более молодцеватый вид, нежели герцог Беррийский в мундире генерал-полковника драгунского, — крупная неприятность! <…> Автор комедий Пикар, принятый в члены Академии, куда не мог попасть автор комедий Мольер, ставил пьесу «Два Филибера» в «Одеоне», на фронтоне которого по следам сорванных букв было еще совсем нетрудно прочитать «Театр императрицы»[558].