В Марселе иконоборческий ритуал разыгрывается в совершенно ином политическом, социальном, иконическом контексте. Жители этого порта, страдающего из‐за уменьшения торговых обменов, переживают крушение Империи в своем воображении еще прежде, чем оно совершается в действительности. Осада Лиона войсками союзников создает информационный вакуум, служащий прекрасной питательной средой для всевозможных слухов и надежд. Известие о взятии Парижа 31 марта 1814 года доходит до Марселя 8 апреля; оно, пишет Жюли Пеллизон, «никого не оставило равнодушным. У дома на улице Канебьер, где вывесили первую афишу, собралась немалая толпа; все были поражены»[604]. В последующие дни «все заговорили, и каждый стал рассказывать свою историю в согласии с охватившими его чувствами». 13 апреля публичный глашатай разочаровывает публику, ожидающую объявления о возвращении Бурбонов. Назавтра слух вновь набирает силу: говорят, что Бонапарта свергли, а Людовик XVIII провозглашен «законным королем». Многочисленная толпа — по-видимому, несколько тысяч или даже десятков тысяч человек[605] — направляется к триумфальной арке у въезда в город со стороны Экс-ан-Прованса ожидать официального курьера. Лишь только известие получает подтверждение, собравшиеся, по видимости единодушные — «мужчины, женщины, дети всех классов общества»[606], — превозносят его как событие, свершившееся по воле Провидения, украшают себя чем-нибудь белым — носовыми платками или кусочками белой бумаги — и направляются к зданию префектуры, двери которой находят закрытыми. Будку сторожа разбивают. Народ избирает мишенью префекта Тибодо: он связан с имперским режимом, но также и с Революцией, поскольку в 1793 году голосовал в Конвенте за смерть короля. Прозванный «железной палкой» за свою жестокость, несущий ответственность за призыв на военную службу, давно всем опостылевший, префект, опасаясь физической расправы, вынужден самым жалким образом спасаться бегством в мундире егеря.
Ил. 2. Георг Эмануэль Опиц. Низвержение статуи Наполеона с триумфальной колонны на Вандомской площади