Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Возникает ощущение, что эстафета мести, которая началась в Марселе во время Революции, вот-вот продолжится. В тот момент, когда кажется, что избегнуть взрыва насилия вряд ли удастся, импровизированные посредники решают устроить иконоборческий катарсис. Трое местных нотаблей пытаются сосредоточить внимание народных мстителей на знаках власти. «Друзья мои, — восклицает, судя по рассказам, один из них, унтер-офицер национальной гвардии, — вперед на аллею Бонапарта, сокрушим изображение тирана!» Аллея Бонапарта, городской променад, устроенный при Консульстве на месте бывших укреплений, не просто носила имя Первого консула, будущего императора, она воплощала переход на его сторону части элит. В конце аллеи собирались выстроить храм Мира, однако это намерение так никогда и не было реализовано. Вместо храма поставили простую колонну, увенчанную бюстом Наполеона и украшенную надписью «Бонапарту, победителю и миротворцу, благодарный Марсель». Итак, толпа устремляется к этому месту, ставшему «скверным», чтобы принять участие в иконоборческой комедии, вдохновленной элитами. Сюда же является мэр города Монгран с белым флагом в руке и растаптывает звезду ордена Почетного легиона с изображением императора[607]. Иконоборческий микрожест служит здесь опять-таки для того, чтобы успокоить умы демонстрацией приверженности Бурбонам, — но также и чтобы обеспечить собственную будущность «флюгера»[608]. После этого тысячи людей устремляются на аллею; к колонне приносят приставные лестницы, некий моряк набрасывает бюсту на шею веревку и в конце концов сваливает его на землю. Затем бюст тащат по грязи в город, «осыпают ударами и оскорбляют» и даже обрызгивают кровью животных. Когда процессия проходит мимо мясной лавки, мясник выплескивает на бюст ведро крови, приговаривая: «Ты любил кровь, так на тебе, получай!»[609] Позорное шествие завершается в портовом районе Жольетт, где, по всей вероятности, мальчишки сбрасывают бюст императора в море. Иконоборческая толпа избирает себе и другие объекты насилия. Гражданские эмблемы, рассеянные в городском пространстве, подвергаются сверхинтерпретации. Так, кенотаф Дезе на Бонапартовом холме отождествляется — совершенно безосновательно — с памятником, посвященным Наполеону, причем это отождествление поддерживают присутствующие элиты, традиционно исполняющие роль толкователей или переводчиков[610]. Поэтому толпа набрасывается на кенотаф; погребальную урну и крышку разбивают на мелкие кусочки. Деревья, окаймляющие аллею Бонапарта, народ превращает в растительные триумфальные арки в честь Бурбонов. Бюсту Бонапарта на фасаде мэрии, в районе Старого порта, тоже грозит опасность, ему набрасывают на шею веревку, но решают временно оставить его на месте, чтобы не уродовать фасад работы скульптора Пюже. Власти стремятся сдержать народное насилие и не позволить ему перерасти в вандализм. Дело кончается публичным сожжением кресла, в котором восседал префект Тибодо, настоящего административного трона, символа власти префекта над городом. Иначе говоря, администрация города устраивает иконоборческий праздник ради того, чтобы успокоить народ, теоретически суверенный, и нейтрализовать его на случай, если он захочет предъявить свои права на власть.

Назавтра городское пространство старательно очищают под контролем местного архитектора-инженера: «ему предписали самому убрать следы наполеоновского правления, чтобы этим не занялся народ»[611]. Иконоборчество приобретает, таким образом, официальный характер. Эмблематических орлов удаляют с вывесок и вообще с городских улиц. С фонтана Фоссати на глазах толпы снимают шар, увенчанный мраморным орлом. Из публичного пространства исчезают имя Бонапарта и прилагательное «императорский». Уничтожению подлежат знаки власти — считающиеся таковыми, — но не историческая память. Остальные элементы городского оформления, восходящие ко временам Консульства и Империи: бюст Гомера, колонна, установленная в память о чуме 1720 года, Торговый фонтан и даже обелиск в честь Римского короля на площади Кастеллана — остаются невредимы.