Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Иконоборчество, введенное таким образом в определенные рамки, соответствует каноническим представлениям о народе цивилизованном и номинально суверенном. В рассказах современников катарсис предстает весьма эффективным. «Добрый французский народ, наконец я узнаю тебя! <…> Не пролилось ни единой капли крови!.. Никакой мести, никакого покушения на собственность, и это в ту самую пору, когда народ прозябает в такой нищете!» — пишет Жюли Пеллизон[612]. Насилие ограничилось борьбой со знаками. Власти Реставрации, судя по всему, воспринимают иконоборчество, введенное в жесткие рамки, как действенное средство наведения общественного порядка. Тогдашний генеральный комиссар полиции подчеркивает не без высокомерия, как легко управлять народом с помощью «погремушки» иконоборчества: «Некоторые миролюбивые люди <…> предложили направиться к колонне, на вершине которой находился бюст Бонапарта. Средство это возымело действие. Бюст сделался единственным предметом народного гнева. Затем последовали только изъявления радости, публичные пляски, иллюминации и проч.»[613] Народ-иконоборец провозглашается суверенным[614], хотя это и противоречит доктрине легитимизма. Впрочем, суверенность эта остается минимальной и даже смехотворной; власть народа ограничивается карательным и сугубо символическим актом правосудия[615] и ритуальным осквернением бюста императора. Иконоборческая акция производится при коллективном согласии насчет ее границ и целей: необходимо обозначить конец царствования без пролития человеческой крови, сберечь частную собственность и национальное наследие и не дать никаких других обещаний на будущее. В тот самый момент, когда в городе протестуют против взимания косвенных налогов, социальный конфликт растворяется в ограниченном, единодушном, внеклассовом жесте, сообщающем народу мнимую суверенность. В то же время любые другие формы суверенитета: выбор представителей, сочинение законов, коллективное обсуждение, социальный протест — народу заказаны. Ему позволено лишь выражать поддержку происходящим политическим переменам с максимальным единодушием, которое в следующие дни проявляется с большим пафосом, о чем призваны свидетельствовать фейерверки, иллюминации, процессии с бюстом короля, вывешивание белых флагов, эфемерное декорирование частных домов и появление зеленых портиков[616]…

Однако год спустя, в конце Ста дней, когда роялистский город в результате настоящей гражданской войны вновь становится самим собой, умерить народную ярость за счет предоставления мнимого суверенитета больше не удается. Известие о поражении при Ватерлоо и отречении императора доходит до Марселя 25 июня, и призыв к оружию раздается в то же самое время, когда совершаются первые иконоборческие акции. Прежде всего роялисты принимаются топтать ногами трехцветные кокарды. Поставленный Наполеоном военный комендант генерал Вердье решает оповестить об отречении императора официальной афишей. Тотчас начинаются первые стычки, и Вердье, возможно памятуя о начале Первой реставрации, подсказывает собравшимся роялистам выместить свой гнев на бюсте Наполеона, вынесенном из бонапартистского кафе Рикарда. Но контекст изменился: в городе начинается местный Белый террор, и роялисты отвечают на унижения, перенесенные во время Ста дней, а также на введение осадного положения крайним насилием; катарсиса больше не происходит. Конечно, бюст «тирана» разбивают вдребезги, а трехцветное знамя, развевавшееся над мэрией, разрывают на куски и сжигают. Но насилием над знаками дело не ограничивается. Роялисты бьют в набат, призывают к оружию, а затем, уже вечером 25 июня, нападают на солдат-бонапартистов, вынужденных обороняться. Представители военной администрации во главе с Вердье принуждены бежать из города вместе с частью гражданских элит. Это отсутствие власти в городе или чехарда разных властей (например, появляется самопровозглашенный «Временный королевский комитет») благоприятствует целому ряду расправ, остающихся безнаказанными. Они направлены разом и против бонапартистов, сотрудничавших с властями во время Ста дней, и против «мамелюков» в широком смысле слова — египтян-«беженцев», живущих в Марселе с 1801 года и социально очень плохо защищенных[617]. Переход от иконоборческой атаки на знаки к нападению на живые тела уже никем не сдерживается; причиной тому и предшествующая цепь насилия, восходящая ко временам Революции, и «зверства» армии при Ста днях. За три дня: 25, 26 и 27 июня 1815 года — марсельцы убивают несколько десятков «бонапартистов», а их дома разграбляют.