Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Этот ритуал, безусловно, следует сопоставить с осуждением и казнью чучела Карамантрана, которое происходило в XIX веке под конец марсельских и провансальских карнавалов в Пепельную среду[621]. Но здесь оно совершается в контексте отнюдь не праздничном; изменяются и условия казни. Обычно чучело кромсают ножом и потом бросают в море[622], в данном же случае его, изрезав, оставили на берегу, неподалеку от бойни Жольет. Этот иконоборческий ритуал вписывается также в долгую историю протестных действий, а именно в историю заочных казней социополитических противников[623]. Слова на провансальском, которые иконоборцы распевали вокруг манекена, — «mangearen plu de farineto» — напоминают о бедности марсельского простого народа, среди причин которой — воинская повинность и тяжесть косвенных налогов. Но на две логики действия — карнавальную и протестную — накладывается еще и третья. Толпа женщин и детей повторяет в своих надругательствах над изображением Наполеона те жесты крайнего насилия, которым в предшествующие дни были подвергнуты тела живых людей. В самом деле, «агенты-бонапартисты» или те, кого сочли таковыми, были изрезаны ножом, или изрублены саблей, или забиты насмерть палками, а трупы их таскали по улицам и там же и бросили, а потом увезли на тачках. Итак, низвергнутый и отсутствующий монарх подвергается заочно, с некоторыми изменениями, сходному ритуальному насилию; его так же ритуально таскают по улицам. Надругательство над изображением не только не отдаляет и не ослабляет насилие, но, напротив, миметически его удваивает. Изображение заменяет тело и поглощает его вместо того, чтобы отдалить. Иконоборческий жест производится здесь ровно в тот момент, когда сливаются уничтожение тел и уничтожение изображений; «действующее изображение», осуществляющее свою функцию «заместителя» (der substitutive Bildakt)[624], подвергается жесточайшему насилию. Присутствие женщин во время этой символической резни не должно удивлять. Другие эпизоды Белого террора подтверждают: в начале и в конце цепи насилия женщины играют первостепенную роль; они побуждают к резне и они же кладут ей конец[625].

Символическая революция в деревне: Гравезон (департамент Буш-дю-Рон), 6 апреля 1815 года

Провансальская коммуна Гравезон в нескольких десятках километров от Марселя весной 1815‐го также стала театром военных действий, ведущихся посредством изображений и знаков. Однако борьба за суверенитет здесь проявляется совсем иначе, на другом уровне и в краю, где все друг друга знают и где со времен Революции продолжается противостояние двух политических и семейных кланов. 6 апреля 1815 года в три часа утра вооруженная банда из 150 человек врывается в эту крупную деревню на равнине[626], поблизости от коммун Сен-Реми-де Прованс и Майян (малой родины Фредерика Мистраля). Эта территория между реками Рона и Дюранс и горной цепью Альпий — «провансальская Вандея», где господствуют «белые». Хотя центральная власть уже 20 марта перешла к бонапартистам, местная власть в начале апреля по-прежнему принадлежит роялистам. Однако уже несколько дней ходят убедительные слухи о том, что Наполеон вступил в Париж, а король Людовик XVIII вынужден был покинуть страну[627]. В ответ роялистское ополчение — вольные роты — мобилизовали вооруженных добровольцев, в частности в Марселе, чтобы воспрепятствовать восстановлению власти императора на юге Франции. Они уже подавили бонапартистское выступление в соседней коммуне Шаторенар, где трехцветный флаг был вывешен еще в начале марта[628]. Таким образом, вопрос, кому принадлежит власть, остается открытым. Местные противоречия обострены до предела, а в Гравезоне особенно сильны, поскольку здесь еще не примирились силы, впервые схлестнувшиеся во время Революции. Деревенское сообщество неоднородно; в Гравезоне проживают не только «белые». Здесь образовались две политические «фракции»; это семьи двух нотариусов; семья Рауль связана с бывшим маркизом де Гравезоном; семья Меркюрен имеет репутацию «крайних» якобинцев. Обе семьи оспаривали власть в деревне на протяжении революционного десятилетия, а затем в годы сменявших одна другую «реакций»[629]. Во время Первой реставрации противоборство продолжается, и один из Меркюренов подвергается оскорблениям со стороны местных «белых»[630]. В начале февраля братья Меркюрен решают взять свое; они объявляют о скором возвращении Наполеона и о том, что в самое ближайшее время они «с той же радостью увидят, как падает с плеч голова Людовика XVIII, с какой видели, как свалилась голова его братца Людовика XVI»[631].