От победы к миру. Русская дипломатия после Наполеона

Когда на полуострове начались революционные волнения, ни восстание в колониях, ни конфликт с португальской Бразилией из-за Монтевидео так и не были разрешены[373]. По мере углубления кризиса русская дипломатия уделяла меньше внимания отношениям испанской монархии с колониями и больше – общей проблеме революции в Европе. В российских документах революция в Испании объяснялась тем, что правительству не хватало морального авторитета, а среди фанатиков и якобинцев сохранялся мятежный дух. В данном случае, как и всегда, российские дипломаты призывали обратиться к политическим реформам и принципам благого управления. В сознании императора Александра поддержка конституционной реформы, а иногда даже либеральных принципов, спокойно сосуществовала с принятием абсолютистской монархии[374]. Даже когда европейские государства в период Реставрации переживали бурные политические конфликты, пытаясь определить значение таких принципов, как конституционализм и права наций (или народов), император Александр придерживался взгляда на европейскую политику, основанного на строгой законности (соблюдении договоров) и христианской морали. По мнению российского монарха, призывы к либеральным реформам не предполагали принятия какой-либо конкретной идеологии или политической системы.

Через две недели после мятежа под руководством Рафаэля Риего поверенный в делах России в Мадриде граф М. Н. Булгари в письме министру иностранных дел Нессельроде упоминал беспримерную слабость испанского правительства и дерзость мятежников и их сторонников[375]. В отличие от хорошо организованных мятежных войск королевская армия была полностью деморализована, а монархия – ослаблена. В течение нескольких последующих недель Булгари все сильнее критиковал бездействие испанского правительства, молчание сторонников монархии и неспособность короля Фердинанда VII реализовать обещанные политические реформы[376]. Признавая сам факт свершившейся революции, Булгари в то же время продолжал утверждать, что Фердинанд еще мог спасти ситуацию и отвести угрозу от всей Европы, объявив народу о значимых реформах. Российский дипломат даже зашел так далеко, что призвал короля созвать кортесы и принять конституцию. Идея конституции, дарованной народу законным монархом, совпадала с общим направлением российской политики. 7 марта Фердинанд провозгласил конституцию 1812 года, по сообщениям, он сделал это вынужденно под угрозой насилия. По словам Булгари, король стал пленником в собственном дворце[377].

Если Европа наблюдала и ждала, то император Александр и Министерство иностранных дел по-прежнему верили, что великие державы, действуя сообща, смогут сохранить мир. Они также надеялись учредить чрезвычайные формы взаимодействия, чтобы в будущем союзные монархи могли быстро и эффективно реагировать на чрезвычайные ситуации[378]. После того как Фердинанд решил принять конституцию, стремление России к активным действиям с союзниками стало еще более настойчивым. В стремлении определить форму такого потенциального взаимодействия Нессельроде 3 (15) марта 1820 года направил письмо послу России в Лондоне графу Ливену с просьбой предоставить информацию о том, как британское правительство рассматривает последние события в Испании[379]. По мнению Нессельроде, поскольку дух мятежа активно проявлялся в разных формах, союзники должны были конфиденциально обсудить, как применить нравственную силу союза к революционной ситуации. Цитируя сообщение из Вены, министр выделил несколько ключевых принципов: тесное единство (union intime) главных дворов; дух взаимного доброжелательства, вдохновляющего великих государей; единомыслие и совместно приобретенный опыт, которые должны были устранить все политические осложнения. Учитывая текущий кризис, служили ли эти принципы по-прежнему краеугольным камнем общественных устоев? Чтобы ответить на этот вопрос, императору Александру нужно было понимать, какие меры предпримут союзники, если: (1) испанское правительство путем благоразумного и энергичного применения собственных средств не сможет погасить вулкан, разверзшийся у подножия трона; (2) король Испании по собственному побуждению попросит своих союзников о помощи; или (3) кризис станет затяжным и еще более опасным для полуострова, более губительным для испанских колоний и более тревожным для остальной Европы.