От победы к миру. Русская дипломатия после Наполеона

Российские дипломаты быстро и решительно отреагировали на события 7 марта, однако они не призывали к вмешательству или каким бы то ни было действиям вне великого европейского союза[394]. В переписке Стурдзы с министром иностранных дел Каподистрией прослеживается та же путаница, те же противоречивые импульсы, которые отразились в позиции Александра I относительно Испанской революции. В депеше от 24 апреля 1820 года (НС), которая, как сообщается, повлияла на записку от 19 апреля (1 мая), Стурдза писал, что система либеральных идей достигла в Испании своего апогея и поэтому должна либо отступить, либо произвести новые взрывы[395]. Не менее тревожно и то, что испанский король стал рабом тиранического плебса: без позволения кортесов он не мог ни жениться, ни отречься от престола. Иностранные державы усматривали в таком положении дел ущерб для королевского достоинства. Иными словами, либеральные настроения в Испании достигли высшей степени абсурда, и единственным приемлемым вариантом осталось лишь отступление.

Но что именно подразумевалось под отступлением революции? Стурдза полагал, что за текущий кризис был в значительной степени ответственен сам испанский монарх. Власть, восстановленная в своих правах после значительных беспорядков, должна была принять законы, возрождающие старые институты. К сожалению, король Фердинанд VII не добился успехов ни во внешней, ни во внутренней политике и не смог реализовать обещанные реформы. Отказавшись от контроля за политическим процессом, он превратился в короля, чья функция была сведена к смиренному принятию «всех актов народной власти». Далее Стурдза описывал собственное ви́дение того, как Фердинанд должен был проводить реформы. Для восстановления древних институтов требовалось законодательство, опирающееся «на более или менее совершенную гармонию веры, науки и власти». Вооружившись такими законами, правительство могло бы выступить против основных причин революции: нерелигиозности, несправедливости и неплатежеспособности. В частности, испанскому правительству следовало усилить религиозный характер образования, укрепить полицейские структуры и принять меры для разумного распоряжения общественным богатством. Ничего из этого не было сделано. И хотя Россия еще не столкнулась с последствиями революции, моральная зараза распространялась очень легко, особенно в эпоху активного взаимодействия между народами. Стурдза не верил, что конгрессы или союзы могут остановить принцип революции. С его точки зрения, правительства должны были бдительно следить за малейшими проявлениями революционного духа и жестко подавлять их в зародыше.

Несмотря на подобную риторику, в своих депешах и письмах Стурдза открыто признавал, что испанский кризис становится трудным для понимания. Он не считал, что факт революции служит законным основанием для вмешательства во внутренние дела Испании. С его точки зрения, союзники должны были выступить с официальной декларацией, основанной на праве народов (le droit des gens). Конституция 1812 года отрицала суверенную власть короля, тем самым нарушая права, признанные всеми европейскими народами[396]. Стурдза также был убежден в отсутствии единой политики, которая была бы эффективна в борьбе с революцией; в разных странах политика должна быть разной[397]. Эта мысль перекликается с убежденностью (и надеждой) императора Александра, верившего, что единство союзных государств, и в особенности единство их принципов, защитит мир от революционной угрозы, чье существование подтверждали история и опыт. По словам Стурдзы, российский монарх встретил новости о революции в Испании с глубокой скорбью[398]. К сожалению, эта скорбь не побудила союзников к действию.