От победы к миру. Русская дипломатия после Наполеона

Российское правительство утверждало, что страны, на которые распространилась революционная зараза, должны быть выведены из Всеобщего союза. Их изоляция не только соответствовала установленным правовым принципам, но и повышала вероятность победы над революцией путем переговоров, позволяющих разумно совмещать обязательства монархов с их уважительным отношением. Поэтому в Неаполе союзники должны были принять единодушное решение о том, что последствия мятежных деяний должны быть аннулированы как юридически, так и фактически. Кроме того, они выразили пожелания, чтобы король восстановил правление на своих принципах и даровал своему народу установления, способные обеспечить благоденствие внутри страны и ее политическую независимость. Наконец, союзники предлагали нынешнему правительству Обеих Сицилий произвести указанные преобразования, в противном случае они предупреждали, что союзные войска вступят в Неаполь. Целью военной интервенции было бы не территориальное расширение, а восстановление порядка. Перспектива военного вмешательства также защитила бы королевскую семью и вселила бы уверенность в здравомыслящих людей в Королевстве Обеих Сицилий. Если предположить, что меры, принятые в Королевстве Обеих Сицилий, увенчались успехом, желательно без применения военной силы, то союзники должны были затем применить те же принципы в Испании и Португалии. Каподистрия попросил Стурдзу не только прокомментировать ситуацию, но и составить записку, которую пять союзных кабинетов могли бы адресовать неаполитанскому правительству.

Второе, более точное заявление о российской политике появилось в записке от 5 (17) октября 1820 года, представленной императору Александру Каподистрией[223]. Каподистрия начал с объяснения, что, хотя пять союзных дворов (австрийский, французский, английский, прусский и российский) признали настоятельную необходимость выступать совместно против революции – врага всех народов и всех правительств, они не пришли к согласию о том, как осуществить это единодушное желание. В то время существовали два подхода: один подход – это политика соблюдения формы, второй – политика долга. Политика соблюдения формы, отстаиваемая Великобританией, исходила из предпосылки, что договоры не налагали на союзные державы обязательства бороться с революцией, поскольку ее ареной являлась не Франция. Политика же долга, напротив, была основана лишь на духе существующих соглашений, в частности Парижских договоров 1815 года и Аахенских протоколов 1818 года. Эта политика предполагала, что во всех случаях, когда революция уничтожала установленный Всеобщим союзом порядок, союзные дворы должны были выступить против нее с оружием. Британское правительство ратовало за одну лишь политику соблюдения формы, а Франция не хотела допустить расхождения во мнениях с Британией. Правительство России надеялось убедить союзников принять политику долга. Опять же, внешняя политика Александра предполагала необходимость союзнического единства в выработке эффективного ответа. Это означало, что даже если бы позиция Британии не изменилась, другие союзники должны были бы следовать общему курсу действий.

Союзники могли бы даже заключить новый договор для урегулирования революционного кризиса. Они поступили так с договором от 13 (25) марта 1815 года, который подтвердил casus foederis et belli против Франции во время побега Наполеона с острова Эльба. Но независимо от формы, которую приняли бы акты конгресса, они не должны были оставлять сомнений относительно общего курса союзнической политики или правовых основ, на которых она покоилась. Независимо от того, были ли их действия подкреплены заключенными ранее договорами или новыми соглашениями, союзники должны были уничтожить власть мятежников и восстановить законную власть государей. В противном случае пострадавшие государства и более крупный европейский союз утратили бы двойное благо – счастливое спокойствие внутри и полную независимость вовне. Опять же, существовал прецедент реставрации союзниками французской монархии, хотя современные государственные деятели расходились во мнениях о том, как действовать дальше. Некоторые полагали, что принципы 1814–1815 годов – в частности, конституционная хартия, принятая во Франции, – посеяли семена революции. С их точки зрения, первоначальная проблема не была решена и Франция не предоставила модель действий, от этого и революции, поразившие Испанию, Королевство Обеих Сицилий и Португалию. Другие государственные деятели сосредоточились на причинах и следствиях Французской революции (как и любой политической революции); однако, как показывал исторический опыт, никакая человеческая власть не могла бы заставить отступить революции. В Испании, Королевстве Обеих Сицилий и Португалии у государственной власти не было средств для сопротивления восстанию.