От победы к миру. Русская дипломатия после Наполеона

В широком смысле концепция благого управления предполагала, что люди (будь то подданные, граждане или нации) отождествляют себя со своими правителями и что каждое правительство несет ответственность за разработку и осуществление политики, направленной на укрепление желаемой связи. В этом случае Каподистрия подтвердил решающую роль заключенного христианского братства (Священного союза), в центре которого стоял союз четырех великих держав (Четверной союз) плюс Франция. «Тесный союз монархов, основателей европейского альянса [избавил] мир от революционного деспотизма». Только через этот союз можно было сохранить мир. Несмотря на то что на момент написания настоящего доклада союзники еще не договорились о коллективном ответе на восстание в Испании, российское правительство продолжало настаивать на правовом и нравственном обязательстве действовать сообща, даже если это выражалось лишь в согласованных заявлениях. Революция в Королевстве Обеих Сицилий вскоре затмила дискуссии вокруг Испании, и только в конце 1822 года союзники наконец решили действовать на полуострове. На тот момент Каподистрия мог только утверждать, что Четверной союз был укреплен с помощью силы принуждения и что существующие обстоятельства требовали не пассивного союза, предпочитаемого Австрией и Великобританией, а активного, готового использовать военную силу. Такой альянс неизбежно подчеркнул бы могущество России, а именно этого союзники и опасались.

Весной и летом 1820 года ситуация на местах продолжала ухудшаться[207]. Французская политика оставалась напряженной, и Людовик XVIII чувствовал себя все более неуверенным в будущем монархии. Новости о заговоре на Катон-стрит и напряженность, вызванная отказом Георга IV признать свою жену королевой, также подкосили уверенность опытных миротворцев[208]. Кризис в Испании также не утихал. Выступления радикалов и гражданские беспорядки продолжали распространяться, хотя Фердинанд VII демонстрировал свое согласие на роль конституционного монарха. Наиболее тревожным, однако, был революционный всплеск в Королевстве Обеих Сицилий 2 июля, несмотря на то что ранее в этом году ситуация в Италии была признана контролируемой. Уступив воле народа, король Фердинанд I провозгласил конституцию Испании 1812 года и передал бразды правления своему сыну. Докладывая из Парижа, уполномоченный России граф Поццо ди Борго осудил высокомерие повстанцев и тот опасный пример, который они подают остальной части Италии. Нессельроде было интересно, как быстро король Обеих Сицилий уступил так называемой воле народа, пообещав установить конституционный порядок[209]. Находившийся в Пруссии министр иностранных дел К. Г. Бернсторф охарактеризовал политическое настроение в этой стране и состояние ее вооруженных сил как спокойные, тем не менее он настоятельно призвал союзников созвать встречу монархов. На протяжении двух лет правительство Пруссии противодействовало конституционным требованиям и хотело, чтобы союз быстро санкционировал действия Австрии в Италии[210]. Могла ли в этой атмосфере политической нестабильности, охватившей европейский континент, мантра устойчивого мира – договорные обязательства, законный суверенитет, умеренные конституционные реформы, благое управление и религиозная мораль – поддерживать единство союзников?

Решение об интервенции в Неаполь

Неаполитанская революция вызвала волну дипломатической активности, которая привела к открытию 11 (23) октября 1820 года союзного конгресса в городе Троппау в австрийской Силезии. Эти встречи, на которых присутствовали «священные союзники» (монархи Австрии, Пруссии и России), их наиболее важные министры (Меттерних от имени Франца I, Бернсторф и Гарденберг от имени Фридриха-Вильгельма III, Каподистрия и Нессельроде от имени Александра I) и наблюдатели из Британии и Франции, были описаны как Конгресс Священного союза, на котором политика Меттерниха по проведению социальных репрессий против революции взяла верх над желанием Александра проводить либеральные конституционные реформы[211]. Образ консервативного разворота во внешней политике русского монарха преуменьшает как сложность рассматриваемых событий, так и всю тонкость дипломатической обстановки[212]. Также недооценен вклад Британии в ключевые обсуждения функционирования союза. На конгрессах в Троппау, а затем в Лайбахе британское правительство утверждало, что юридически закрепленные договорные обязательства по борьбе с революцией были применимы только к Франции. Так как Франции не угрожала революция, союзную интервенцию в Испании, Италии и где бы то ни было еще оправдать было невозможно. Британское требование о невмешательстве не привело к открытому разрыву с союзом, но заставило политических деятелей изменить их понимание того, что значило действовать «в концерте».