От победы к миру. Русская дипломатия после Наполеона

Необходимость защищать Предварительный протокол возникла для России главным образом не внутри страны, в ответ на нападки таких интеллектуалов, как Стурдза, а на дипломатической арене, где близкие союзники, верные союзу и делу мира в Европе, возражали против этого плана действий. Если в пределах Российской империи еще нельзя было говорить о законном оспаривании воли монарха, то внутри более широкого союза, в рамках которого необходимо было убедить суверенные государства в мудрости и законности решений императора Александра, ситуация выглядела иначе. Пытаясь объяснить меры, принятые в Троппау, российские дипломаты неизменно чувствовали себя обязанными также обсуждать значение союза и критическую важность единства союзников. Ранний пример этой идеи можно было наблюдать, когда Королевство Нидерландов признало новое правительство в Неаполе. Возражение России против этого шага, выраженное в Вербальной ноте от 10 (22) ноября 1820 года, основывалось на том принципе, что любое правительство или конституция, созданные насильственным путем, не могли быть признаны законными[243]. Также значимо было то, что для борьбы с революционным духом необходимо было сохранить единство союза. Только благодаря единству моральная сила общей политической системы могла быть эффективной в предотвращении необходимости военного вмешательства. Переговоры в Троппау были направлены на достижение этой великой цели.

Неудивительно, что, несмотря на оговорки великих держав, второстепенные государства, особенно итальянские, выразили озабоченность по поводу союзнических намерений. В личном письме Каподистрии от 11 (23) ноября 1820 года, одобренном императором Александром, министр иностранных дел поручил российскому посланнику в Турине Г. Д. Мочениго объяснить Сардинскому двору, что согласованные в Троппау действия применимы только к Королевству Обеих Сицилий, которому союзники хотели дать внутреннее умиротворение и вернуть европейский социальный порядок[244]. Технически это заявление было правдиво, хотя в свете последовавших событий, например, революции в Сардинском королевстве в марте 1821 года и почти незамедлительно последовавшей за этим австрийской интервенции, отрицание Россией общей политики подавления революции кажется неискренним. Союзники также неоднократно утверждали, что интервенция в Неаполь основывалась не только на соглашениях 1814, 1815 и 1818 годов, но и на договоре от 12 июня 1815 года между Австрией и Королевством Обеих Сицилий. Таким образом, решения Троппау не изменили ни существовавшие договоры, ни правовые основы мира в Центральной Европе. Несмотря на сохранявшуюся озабоченность России по поводу Германского союза, официально пассивный подход к германской политике также остался в силе[245].

В записке от 19 ноября (1 декабря) 1820 года, подготовленной Министерством иностранных дел России, был более подробно изложен официальный взгляд на совещания в Троппау[246]. В записке разъяснялись мотивы встречи, вопросы, которые надлежало обсудить, первые результаты обсуждений и цель, которой союзники хотят достичь, чтобы оградить мир от бича революционной анархии. Как об этом часто напоминали дипломатические заявления той эпохи, тесный союз великих держав избавил Европу от военного деспотизма, порожденного Французской революцией. Страны Европы, вновь обретшие независимость, начали пользоваться благами всеобщего мира под охраной важных соглашений, обеспечивавших всем европейским государствам полную внешнюю и внутреннюю безопасность. Народы Европы в течение нескольких лет испытывали облегчение, освободившись от тягот войны, однако революционное брожение оставило на европейской земле глубокие следы, а также людей, чье сознание было отравлено заблуждениями и бедствиями времени. Проблемы, вызванные революцией, вернулись, воплощенные в усилиях посеять раздор между союзными дворами, принизить величие тронов и толкнуть народы на преступление и бунт. В Испании, Королевстве Обеих Сицилий и Португалии были вновь подорваны основы европейской доктрины – право народов (le droit des gens), религия и христианская нравственность. В то время, когда каждое правительство старалось удовлетворить подлинные нужды нации постепенно и законными путями, революционный пример «парализовал самые чистые намерения, обманул самые справедливые надежды и поставил под угрозу осуществление самых законных чаяний».