От победы к миру. Русская дипломатия после Наполеона

Аргументы, которые снова и снова выдвигались российскими дипломатами для оправдания Троппауских соглашений, не изменили того, что Великобритания выступала против коллективных союзных действий. В государственном акте от 5 мая 1820 года Каслри ясно дал понять, что договорные обязательства 1814– 1815 годов применимы только к освобождению Европы от Наполеона и вытекающему отсюда требованию обеспечить коллективную безопасность континента. Эти договоры не касались других стран. Этот государственный акт также не объявлял об общих принципах невмешательства в иностранные государства [Bew 2012: 480–484]. Официальный ответ Великобритании на Предварительный протокол был представлен в виде меморандума от 4 декабря 1820 года, который, осуждая неаполитанскую революцию и не отрицая за другими державами права на вмешательство, тем не менее выражал несогласие дать обязательство не признавать новое неаполитанское правительство[259]. Британия также возражала против вмешательства союзников в дела Испании и Португалии. Хотя положение в этих странах являлось весьма серьезным, но не представляло угрозы другим государствам. Наконец, этот меморандум сообщал союзникам об отказе британского правительства участвовать в каких-либо совместных декларациях с целью установления системы политических гарантий. В последующих беседах Ливена и Каслри министр иностранных дел Британии признавал добрую волю трех монархов и даже пытался доказать, что позиция Британии соответствовала принципам, публично принятым императором Александром, особенно в части непринятия новых союзов и попыток получить гарантии вне Всеобщего союза[260]. Стремление к взаимопониманию было ощутимым, но никакой политес или добрая воля не могли изменить реальности разногласий. Как Ливен без прикрас описал ситуацию, британское толкование соглашений Троппау было неудачным и преувеличенным.

Согласно Каслри, Предварительный протокол представлял собой основу будущего договора и, следовательно, базу нового союза. Если бы протокол был просто свидетельством доверительного согласия (entente), достигнутого в результате сближения точек зрения кабинетов на сложившуюся ныне ситуацию и их видов на будущее (futurs contingents), почему бы союзникам не держать свое соглашение в секрете? Вместо этого они предложили создать новую политическую систему, которая сделала бы недействительными все существующие обязательства и усилила бы революционное недовольство. Министр иностранных дел Британии отверг аргумент России о том, что союзники лишь дополнили, но не заменили прежние отношения, основанные на заключенных договорах. Что еще хуже, несмотря на убеждение в чистых намерениях союзников, у британского правительства могло не быть иного выбора, кроме как протестовать против доктрин, изложенных в Протоколе. Три монарха признали за собой исключительную привилегию вмешиваться во внутренние дела независимых государств мирными средствами или средствами принуждения. Эта предполагаемая привилегия нарушала государства прав, гарантированных существующими договорами. Британия вновь отвергла российское толкование, согласно которому действия против группы революционных заговорщиков, угрожавших безопасности соседних государств, не рассматривались как средство принуждения или вмешательство во внутренние дела независимого государства. По мнению России, прибегнуть к принуждению возможно было только в том случае, если бы законная власть была ниспровергнута, все возможности примирения были бы исчерпаны, а спокойствие в Европе оказалось бы под угрозой. Хотя российские дипломаты считали, что Каслри, ограниченный опасностями британской политики, сохранял симпатию к действиям союзников, слова британского министра иностранных дел в адрес Ливена отражали противоположную позицию – позицию, которую бы заняли современные либералы и более поздние поколения историков, – в Троппау три автократических государства взяли на себя полномочия судить о целесообразности интервенции.