Оззи. Автобиография без цензуры

Это был Норман, сообщивший мне страшную новость. Я до сих пор слышу его голос и испытываю щемящую грусть, когда слышу «Baker Street» по радио.

Через неделю состоялись похороны отца, его кремировали. Я ненавижу традиционные английские похороны: ты только начинаешь отходить от потрясения при потере близкого человека, а тебе снова нужно пройти через этот ад. Евреи придумали получше: когда кто-то умирает, его хоронят как можно скорее. По крайней мере, таким образом ты можешь быстро справиться со своими чувствами.

Мне казалось, что единственное, что поможет мне справиться с потерей отца, – вылезти из своего собственного черепа. В то утро я проснулся, налил себе чистый виски, а потом пил весь день. К тому времени, когда гроб внесли в дом, где жили мои мама с папой, я уже был на полпути к другой планете. Гроб был запечатан, но по какой-то чертовой тупой пьяной причине я решил, что хочу снова увидеть папу, поэтому заставил одного из людей, которые несли гроб, снять крышку. Это была плохая идея. В конце концов мы все по очереди на него посмотрели. Но он был мертв уже неделю, так что, как только я заглянул в гроб, то сразу же пожалел об этом. Гробовщик намазал отца гримом, так что он выглядел как гребаный клоун. Я хотел запомнить своего отца совсем не таким – но вот сейчас пишу это, а у меня перед глазами именно та картина. Лучше бы я запомнил его привязанным к больничной кровати, улыбающимся, показывающим большие пальцы вверх и это его «Спи-и-и-ид!».

Потом мы все сели в катафалк вместе с гробом. Мои сестры и мать начали выть, как дикие животные, чем пугали меня до чертиков. Никогда ничего подобного не испытывал. В Англии учат, как жить, но не учат ничему, что связано со смертью. Нет учебника, в котором было бы написано, что делать, если умрет мама или папа.

Ты теперь сам по себе, дорогуша.

Если бы понадобилось описать жизнь моего отца одним достижением, то это то, что он устроил ванную в доме номер 14 на Лодж-роуд, чтобы не приходилось мыться в жестяном тазу перед камином. Отец нанял профессионального подрядчика, чтобы тот сделал почти всю работу, но через несколько недель сырость начала проходить через стену. Тогда папа отправился в магазин, купил всё, что нужно, и сам все переделал. Но сырость вернулась. Так что отец снова заштукатурил все заново. А она возвращалсь опять, и опять, и опять. К этому времени папа уже видел в этом свое призвание. А если отец что-то решал, то остановить его было уже невозможно. Каких только безумных решений он не придумывал, лишь бы заштукатурить стену и остановить сырость. Этот крестовый поход против сырости продолжался бесконечно. Потом, через несколько лет, папа принес с завода «GEC» мощный промышленный гудрон, покрыл им стену, заштукатурил гудрон, купил желтую и белую плитку и выложил ей стену.

«Это должно, черт побери, помочь», – сказал он мне.

Я забыл обо всём этом на несколько лет, пока не вернулся в дом для съемок документального фильма на «BBC». К тому времени там жила пакистанская семья, и все стены в доме были выкрашены в белый цвет. Было жутко увидеть наш дом таким. Но потом я вошел в ванную – а на стене по-прежнему была папина плитка, выглядевшая точно так же, как и в тот день, когда отец выложил ей стену. И я подумал, черт побери, всё-таки моему старику это удалось.

До конца дня с моего лица не сходила улыбка.

Я до сих пор сильно скучаю по отцу. Жаль, что мы ни разу так и не сели, не поговорили с ним по-мужски обо всем. И что я многое не спросил у него, когда был маленьким, когда был слишком пьян и занят своей рок-звездной карьерой.

Но, думаю, так всегда и бывает, правда?

В день, когда я ушел из Black Sabbath, мы были в студии «Rockfield» в Южном Уэльсе и пытались записать новый альбом. У нас только что состоялось очередное совещание не тему денег и адвокатов, и я был на грани срыва. Поэтому просто вышел из студии и свалил домой в коттедж Булраш на Тельмином «Мерседесе». Естественно, я был в говно. А потом, как пьяный придурок, начал поливать грязью свою группу в прессе, что было абсолютно несправедливо. Но, знаете, распад группы похож на развод – какое-то время вам хочется только уязвить друг друга побольнее. Парень, которого они нашли мне на замену, тоже был из Бирмингема, и звали его Дейв Уокер. Я давно им восхищался – он пел в Savoy Brown, а потом какое-то время в Fleetwood Mac.

Но по какой-то причине с Дейвом у них не срослось, так что через несколько недель, когда я вернулся, всё опять стало как прежде – по крайней мере, так казалось. Мы даже не обсуждали то, что произошло. Я просто как-то взял и пришел в студию – Билл тогда выступил в качестве миротворца, позвонив мне. Но было ясно, что все изменилось, особенно в моих отношениях с Тони. Думаю, у него самого уже не лежала душа к тому, что мы делаем. Но, когда я вернулся, мы продолжили работать с того же места, где остановились, над альбомом, который решили назвать «Never Say Die».