Оззи. Автобиография без цензуры

В конце 1981 года в самом начале турне моя жизнь рушилась. Я был влюблен в Шерон, но в то же время меня разрывало на куски от того, что я теряю семью. Наши ссоры с Шерон стали еще безумнее, чем раньше. Я напивался и пытался ее ударить, а она швыряла в меня что ни попадя. Винные бутылки, золотые диски, телевизоры, да что угодно – всё это летало по комнате. К сожалению, несколько моих ударов достигли цели. Однажды я поставил Шерон фингал и решил, что ее папаня порежет меня на части. Но он лишь сказал: «В следующий раз следи за собой». Позорно – то, что я делал по пьяни. Тот факт, что я вообще поднял руку на женщину, вызывает во мне отвращение. Это чертовски жестокое, непростительное поведение, которому нет никаких оправданий. Но, как я уже говорил, это один из тех поступков, которые придется взять с собой в могилу. Честно говоря, я даже не знаю, почему Шерон тогда не бросила меня..

Иногда она просыпалась утром, а меня уже не было, – я двинул автостопом в коттедж Булраш. Но каждый раз, когда я туда наведывался, Тельма велела мне проваливать. И так продолжалось несколько недель. Мне было плохо, детям было плохо, Тельме было плохо.

Представить не могу, каково было Шерон.

Мне потребовалось много, очень много времени, чтобы пережить разрыв с Тельмой. Меня от этого просто разрывало на части. Я сказал детям: «Не хочу, чтобы вы думали, будто я просто бросил вас, сбежал и сказал «бон вояж». Всё совсем не так. Меня эта разлука уничтожила».

Но в конце концов мои поездки в коттедж Булраш прекратились. В последний раз, когда я туда наведался, лил дождь и уже темнело. Как только я вошел в ворота, из ниоткуда нарисовался здоровенный детина и поинтересовался: «Эй, куда это ты собрался, а?»

– Это мой дом, – ответил я ему.

Парень покачал головой: «Не-а. Это дом твоей бывшей жены. А тебе запрещено подходить к нему ближе, чем на 50 метров. Судебное постановление. Если сделаешь еще шаг вперед, заночуешь в камере».

Наверное, это был судебный пристав.

Из сада я услышал, как в доме смеется Тельма. Думаю, она сидела там со своим адвокатом по разводам.

– Можно мне хотя бы какую-то одежду забрать? – спросил я.

– Жди здесь.

Через пять минут моя старая сценическая одежда вылетела из двери и приземлилась на траву. Пока я ее собрал и сложил в сумку, она уже была насквозь мокрая. Затем дверь открылась снова, и из нее вывалился мой двухметровый медведь гризли – тот самый, у которого голову разнесло в клочья, когда я стрелял из «Бенелли». Этот мишка – чуть ли не единственное, что осталось у меня после развода. А еще обшарпанный старый «Мерс», который любили царапать кошки. Тельма получила дом, подмела всё до последнего пенни с моего банковского счета и еженедельные алименты. Я еще был готов оплатить обучение детей в частных школах. Это было самое меньшее, что я мог сделать.

В тот вечер мне было себя жалко как никогда.

Везти двухметрового медведя в Лондон тоже оказалось нелегко. Он не влез со мной в один кэб, пришлось заказать ему отдельный. Потом мне пришлось оставить его на автобусной остановке у дома Шерон в Уимблдон Коммон, чтобы затащить сумки в прихожую. Но вместо того, чтобы вернуться и забрать медведя, мы с Шерон решили, что будет забавнее надеть на него один из ее фартуков с оборочками, а потом позвать друзей полюбоваться. Но пока мы всё организовывали, кто-то спер нашу игрушку. Я был убит горем, ведь я искренне любил этого мишку.

Что касается детей, то, как ни старайся, травму от развода они всё же получили, хотя мы с ними поддерживаем близкие отношения. В то время развод был гораздо более серьезным делом.

В наши дни в Лос-Анджелесе, если у тебя развалится брак, то твоя жена выйдет за меня, я женюсь на твоей бывшей, мы все вместе замечательно поужинаем, а потом поедем отдыхать в Мексику. Мне это не кажется крутым. Не понимаю, как люди так могут. Я не видел Тельму несколько десятков лет.

И, если быть честным, думаю, что так оно и лучше.

К началу турне «Diary of a Madman» по Штатам мы уже стали экспертами в области подвешивания карликов. Но на концертах были и другие трудности – например, средневековый костюм-кольчуга, который я надевал на несколько песен. Стоило мне вспотеть, я словно оказывался в обертке из бритвенных лезвий и к концу вечера был весь порезан, как бифштекс. С реквизитом тоже было много мороки. Например, у нас был занавес театра кабуки, который разворачивался сверху вниз с двух сторон вместо обычного театрального занавеса, раскрывающегося в стороны. В середине концерта наш занавес опускался вниз, а когда снова поднимался, то из-за барабанной установки появлялась механическая рука с гигантской «дланью Господней» и парила над залом, а я сидел на корточках в ее ладони. Когда рука полностью раскрывалась, из одного пальца вырывалось пламя, я нажимал ногой на педаль, и за мной срабатывала катапульта, которая разбрасывала килограммов двадцать сырого мяса по залу.

Потом я вставал и кричал: «РОК-Н-РОЛЛ!» Это было чертовски круто.