Память и забвение руин

«Изображение как таковое – это чистая абстракция, продукт синтеза многих систем, которые входят в механизм восприятия и памяти»237, – полагает Ямпольский. В подтверждение своих выводов он цитирует приведенную Оливером Саксом в книге «Антрополог на Марсе» историю о человеке, у которого после 45 лет слепоты удалили катаракту. Сакс рассказывает, что внезапно прозревший пациент увидел мир как хаотический набор цветовых пятен.

Согласно Саксу, – продолжает Ямпольский, – пациент этот увидел реальность мира, потому что она состоит из огромного количества хаотических пятен, которые не интегрированы в образы, смысловые совокупности. Сакс приводит свидетельство пациента, донесенное до нас офтальмологом Альберто Вальво. Больному было возвращено зрение, но он испытал непредвиденные трудности: «Мои первые попытки читать приносили мне одни огорчения. Я видел буквы, каждую по отдельности, но сложить из них слово не удавалось. Дело пошло на лад лишь через несколько недель, после ежедневных изнурительных тренировок. Возникали и другие трудности. Я не мог сосчитать пальцы на собственной руке, хотя и знал, что их пять. Переход от одного пальца к другому не получался».

Те же трудности испытывал и пациент Сакса Верджил после аналогичной операции, о чем говорил сам больной и рассказывала его жена Эми: «Ему было трудно воспринять весь объект в целом. Даже взяв кошку на руки, он не различал ее всю, а видел лишь, переводя взгляд с одного на другой, ее отдельные члены: ухо, нос, лапу, хвост». Эми нам привела и другой пример из того же ряда. Верджила удивлял вид деревьев. Только через месяц после операции он сумел осознать, что ствол и крона дерева составляют единое целое». И еще долгое время, чтобы отличить кошку от собаки, Верджил должен был брать животное на руки и ощупывать. Целостный образ не складывался в режиме визуального восприятия.

Нечто сходное замечал Ницше, когда говорил (в «Веселой науке». – В. Д.) о дионисийском хаосе как о подлинном лице мира:

«Общий характер мира […] извечно хаотичен, не в смысле недостающей необходимости, а в смысле недостающего порядка, членения, формы, красоты, мудрости и как бы там еще ни назывались все наши эстетические антропоморфизмы». Мир действительно хаотичен, и мы придаем ему смысл и организацию, структурно интегрируя эти пятна, организуя их в изображение. Изображение не есть прямая копия того, что находится перед нами238.

Это рассуждение можно сопоставить с приведенным выше анекдотом о картине Тернера «Дождь, пар и скорость». Высунув голову из окна поезда («машины зрения») во время дождя, художник имеет возможность наблюдать истинный хаотический облик мироздания. Хотя полотно Тернера старше не только «Веселой науки», но и самого Ницше, говорит оно о той же дионисийской бесформенности.

Напротив, машины зрения ренессансных художников и значительно более позднее «зеркало Клода» порождают другой способ видения, сообщая миру, точнее видимой глазом картинке, ту упорядоченность, которую зрение само по себе неспособно воспринять.