Память и забвение руин

Пейзаж этот странный, – рассуждает Ямпольский, – там нет ни одного дерева, только скалы, притом скалы тоже необычные. Справа на самом верху этих скал мы видим озеро. Здесь нет людей, зато есть мост и дорога, которая ведет куда-то. […] Эта загадочность, мобилизующая герменевтические стратегии, связана с тем, что мы выделяем в этой картине знаки, взывающие к пониманию, которое в полной мере не достигается. Перед нами своего рода смысловая патология. Мы выделяем определенные типы странностей, останавливающих наше внимание241.

Ямпольский ссылается на французского искусствоведа Даниэля Арасса, полагавшего, что в безжизненном пейзаже «Моны Лизы» отразились занятия Леонардо геологией и что этот ландшафт служит «для создания контраста между быстротечностью жизни и красоты и вечностью, связанной со смертью»242.

Это рассуждение одновременно и банально, и не слишком убедительно, однако ничего лучшего у нас нет. Возможно, что увлечение Леонардо горными породами вызвало у него желание изобразить Мону Лизу на фоне ландшафта, состоящего из одного камня. Возможно, что и в «Мадонне в скалах» скальный фон нужен для того, чтобы противопоставить друг другу подчеркнуто неуютную, падшую природу и обетование спасения, воплощенное в фигуре младенца Христа. Но все равно это не объясняет разнокачественности ближних скальных образований и дальнего плана, в которой хочется найти какой-то смысл, понятный современникам художника.

У Мантеньи римские руины, окружающие св. Себастьяна, символизируют старость языческого мира. Возможно, что и Леонардо все эти скалы за спиной Мадонны, столь ярко контрастирующие с осмысленным и обжитым человеческим миром, понадобились для того, чтобы подчеркнуть бессмысленность мироустройства, утратившего связь с Богом. Если мы примем это предположение, загадочные окошки в скалах откроют нам только то, что сквозь них не видно ничего нового, а мнимая разнокачественность планов окажется на поверку всего лишь дурной бесконечностью.

VIII. Руина как машина зрения

Памяти Александра Махова

Руины сопровождают человека всегда, и поэтому разные эпохи видят в них различное содержание.

Руины потому так привлекают внимание философов, что находятся на границе искусственного и естественного, порядка и хаоса. Руина представляет собой машину зрения, придуманный философами воображаемый инструмент, с помощью которого можно учиться различать степени упорядоченности мира.

Если руины, возникшие естественным путем, сопровождали человека на всем протяжении его истории, то искусственные руины – странный феномен эпохи Просвещения, то есть времени между двумя катастрофами – Тридцатилетней войной и Французской революцией.

Как пишет А. В. Иконников в книге «Историзм в архитектуре»,