Петр Столыпин. Последний русский дворянин

Хуже того. Хорошо образованное общество и интеллигенция (не зря, видимо, самодержец слова этого не переносил) искренне сочувствовали революционерам в их борьбе с «сатрапами» и «палачами». Один из лидеров кадетов Иван Петрункевич официально заявил о невозможности для «народных социалистов» осудить террор, ибо это, по его мнению, сразу же станет «моральной гибелью партии». Владелец заводов, газет, пароходов Савва Морозов ежемесячно выдавал инженеру своей электростанции в Орехово-Зуево Леониду Красину по 2 тысячи рублей, на которые тот содержал мастерскую по изготовлению бомб. Максим Горький перечислял им свои гонорары, Леонид Андреев прячет у себя дома боевиков из РСДРП, а когда его арестовывает полиция, Савва Морозов вносит за него залог. Сам миллионер финансирует выпуск оппозиционных «Искры», «Борьбы», «Новой жизни». В революционных изданиях с гневными обличениями печатаются Леонид Андреев, Иван Бунин, Викентий Вересаев, Николай Гарин, Александр Серафимович, Николай Телешов, Александр Куприн и др.

Студенческие волнения стали уже вполне обыденным делом.

Наше «зеркало русской революции» Лев Толстой писал: «О казнях, повешениях, убийствах, бомбах пишут и говорят теперь, как прежде говорили о погоде. Дети играют в повешение. Почти дети, гимназисты идут с готовностью убить на экспроприации, как прежде шли на охоту. Перебить крупных землевладельцев для того, чтобы завладеть их землями, представляется теперь многим людям самым верным разрешением земельного вопроса. Вообще, благодаря деятельности правительства, допускающего возможность убийства для достижения своих целей, всякое преступление: грабеж, воровство, ложь, мучительства, убийства считаются несчастными людьми, подвергшимися развращению правительства, делами самыми естественными, свойственными человеку. Да, как ни ужасны самые дела, нравственное, духовное, невидимое зло, производимое ими, без сравнения еще ужаснее».

Сам Столыпин писал о том, что принял Россию в анархически-хаотическом состоянии и поэтому единственно возможным было вначале «захватить ее в кулак». Затевать реформы в стране, где ежедневно бросают бомбы и убивают чиновников, которые и должны эти реформы проводить в жизнь, бессмысленно. Они просто утонут в крови. Не продемонстрировав свою силу и решимость, не установив порядка, нечего было и думать о реализации каких-либо программ обновления обветшавшего строя. Поэтому вполне резонно премьер и заявил, что «сначала успокоение, потом – реформы».

Успокоение же требовало жестких и даже жестоких мер, без которых в стране, где фактически идет гражданская война, сохранить реальное управление невозможно.

Меры только вырабатывались, сам премьер, как человек твердый, но не жестокий, не мог с ходу решиться на крайние шаги. Все пытался совместить несовместимое, разобраться с правильным чередованием кнута и пряника.

Ему в этом скоро помогли.

«Ноги с частью живота бывши в жандармских брюках»

12 августа 1906 года, суббота, редкая для Петербурга духота. На даче премьера Столыпина приемный день (квартира премьера на Фонтанке, 16 находилась в ремонте, в нее предполагалось въехать лишь осенью). Сам глава правительства так распорядился, чтобы хотя бы по субботам с 14.00 он был доступен для любого желающего попасть на прием ко второму человеку в государстве. От приходивших не требовалось ни предъявления письменного приглашения, ни даже какого-либо удостоверения личности. Выслушивали всех.

Как раз в одну из таких суббот к нему пришла элегантная пожилая дама, напомнившая премьеру интересный случай, приключившийся с ним, тогда еще губернатором, несколько лет назад во время поездки в Швейцарию со своей семьей. Тогда он во время прогулки в горах спас жизнь одному молодому человеку, поскользнувшемуся на узкой тропе и повисшему над пропастью. Дама назвала себя матерью спасенного юноши и, к изумлению Столыпина, заявила ему: «И зачем вы, ваше высокопревосходительство, спасли тогда в Швейцарии моего сына? Если бы вы только знали, какой из него вышел негодяй. Зачем он только на свете живет и всех нас мучит!»