Петр Столыпин. Последний русский дворянин

Дума притихла, никакого традиционного «вотума недоверия» с ее стороны не последовало. Собственно, тот в этом не нуждался. Стороны присматривались друг к другу.

Работа началась в прямом смысле с оглушительного скандала. Рано утром 2 марта в зале заседаний Таврического дворца рухнул потолок с балками, люстрами, досками, штукатуркой. Словно нарочно, как раз над теми местами, где располагались либералы и левые. При этом, как назло, места националистов и правых вообще оказались не затронуты. Заседание начиналось лишь через несколько часов, иначе как минимум треть народных избранников увидели бы «последний день Помпеи». «Прогрессивная пресса» чуть не задохнулась от счастья – это ж надо, покушение на демократию в цитадели самодержавия. Конечно же, это все специально подстроено «сатрапами» и «вешателями». Особенно старался большевик, корректор газеты «Новая жизнь» Григорий Алексинский: «Если народ узнает, что над нами валятся потолки, – он сумеет сделать из этого соответствующие выводы!»

«Товарищу» Алексинскому терпеливо объяснили, что вообще-то потолок рухнул в том числе и над правительственной ложей, а у нас там камикадзе, в отличие от ваших товарищей, пока еще нет (кроме, конечно, самого премьера). К тому же Таврический дворец строился еще при Светлейшем покорителе Крыма и ни разу после этого не ремонтировался, а почти за полтора века сгниет не только потолок, но и «призрак коммунизма» может дать дуба. К тому же тут рядом теплица, от которой постоянные испарения.

Отметим постоянно радующую нас гримасу старушки Клио: ровно через десять лет, день в день, развалилась и сама династия Романовых, не пожелавшая чинить потолки не только дворцов, но и крышу собственного государства. Уже не тот ли самый черной молнии подобный «буревестник» захлопал крыльями над сводами Таврического в тот печальный день 2 марта 1907 года?

Однако шоу должно продолжаться. Пока во дворце шел ремонт, заседания Думы были перенесены на Михайловскую, в Белый зал Дворянского собрания. Именно в этом зале 6 марта Столыпин зачитал перед депутатами правительственную декларацию, объяснявшую деятельность министерств за последние полгода, а также изложившую цели и задачи исполнительной власти на ближайшую перспективу. По его мнению, связь между всеми правительственными законопроектами должна осуществляться таким образом: «В основу их положена одна общая руководящая мысль, которую правительство будет проводить во всей последующей деятельности. Мысль эта – создать те материальные нормы, в которых должны воплотиться новые правоотношения, вытекающие из всех реформ последнего времени. Преобразованное по воле монарха Отечество наше должно превратиться в государство правовое».

Вот тут-то новая Дума и проверила премьера на прочность. В прениях поднялся на трибуну меньшевистский князь Церетели и достал традиционное «ведро с помоями». Правые затеяли шум и гвалт, призывая председателя утихомирить разбушевавшуюся его светлость. Головин все понял как надо и призвал попридержать языки… самих правых. На трибуну один за другим устремились либералы, пытаясь перещеголять друг друга в «критике режима». Пара «клоунов» закатала рукава и уже приготовилась к намечавшейся потасовке.

Василий Шульгин писал: «Он (Столыпин. – К. С.) отлично знал, кто сидит перед ним, кто, еле сдерживая свое бешенство, слушает его. Он понимал этих зверей, одетых в пиджаки, и знал, что таится под этими низкими лбами, какой огонь горит в этих впавших озлобленных глазах, он понимал их, но делал вид, что не понимает. Он говорил с ними так, как будто это были английские лорды, а не компания „Нечитайл“, по ошибке судьбы угодивших в законодательные кресла, вместо арестантских нар».

Понявший свою ошибку Головин попробовал закрыть прения. Ему помог властный голос из правительственной ложи. На трибуну с ответным словом уже поднимался сам Столыпин. Мария Бок писала: «Папа́ встал и с гордо поднятой головой спокойно взошел на трибуну, и так властно и уверенно раздался его голос, что вся огромная, только что гудевшая и стонавшая от криков зала вдруг замерла. Никогда еще папа́ так не говорил. Никогда не были его слова и интонация так выразительны и так полны чувством собственного достоинства, как этот раз. Речь его была коротка, и, как удары молота, упали в мертвой тишине зала, ставшие историческими слова»: