Pioner Talks. 30 разговоров сегодня о том, что ждет нас завтра

Когда-то я делал такую программу, не для Москвы, более общую – «Пять шагов к комфортной городской среде». Там был такой пункт: «Подбери брошенное». Если у тебя в городе есть заброшенный стадион – займись им. Был там и пункт: «Сегодня в городе». Советские города устроены так, что молодежь в них «не предусмотрена». Она должна либо работать, либо учиться, либо заниматься спортом. А вот когда она делает что-то другое, то для нее просто нет места! Вы это прекрасно знаете, потому что в этом случае она располагается или на детской площадке в песочницах, или за гаражами. Потрясающе! Как же так можно придумать город, если ты обнаруживаешь, что есть целая группа населения, – заметьте, немаленькая, примерно 10 % процентов, – которой негде находиться?

Почему во дворах сейчас никто не гуляет.

Что касается дворов, то это, по-моему, какой-то спекулятивный сюжет. В модернистском городе дворов нет. Там есть полянки. Корбюзье[37] специально боролся с дворами, у него прямо написано, что эти темные колодцы должны быть уничтожены. Что он и делал. Вместо них какие-то леса или поляны. Что касается дворов в историческом городе, приквартальной застройки, то это довольно сложная история. Понимаете, когда у вас есть дом с одним владельцем, речь идет о XVIII–XIX веках, он держит там свой скарб, мастерскую или выезд. Другими словами, это хозяйский дом и хозяйский двор, как у вас на даче. Когда возникает многоквартирный дом, где много хозяев, то они долго не могут понять: а что делать с этим двором? Если вы пойдете по питерским дворам начала XX века, то в прекрасных доходных домах увидите эти удивительные дворы-колодцы, пустые и непонятные пространства. В 1910-х годах решили делать парадные дворы, как у Федора Лидваля[38]: когда вы проходите через потрясающие анфилады – это, по сути, уже улицы. А живой двор – миф «живого двора» – появился во времена советской коммуналки. Когда у вас в квартирах сидит по 25 человек, то все дети из этой квартиры живут во дворе. Потому что в квартире нет места. Вы посмотрите на дворы в Стамбуле – какие они живые! В классики играют, в «резиночки», потому что в комнате на десяти квадратных метрах живет пять человек. Всех их, разумеется, выгоняют на улицу. И стариков туда выгоняют – пусть сидят и за детьми смотрят.

Уровень опасности и безопасности в городе.

Существуют всего три критерия: просматриваемость, круглосуточная освещенность и камеры наблюдения. После того как все это ты внедряешь, риск любой опасности падает на 80 %. Другое дело, что потом эти камеры может забрать себе власть и начать распознавать лица демонстрантов. Но, в принципе, мы находимся сейчас в ситуации изменения критериев безопасности. Предыдущий уровень, советский или индустриальный, предполагает, что безопасно – это когда у вас заборы и охранник. Я недавно изучал спальный район Дегунино, так там вокруг школы три линии заборов. Это как госграница с контрольно-следовой полосой. И охранники ходят. И это – кризис индустриальной системы охраны. Я сейчас, рассматривая проектирование городской среды и иерархию системы ценностей, исхожу из прямо противоположных принципов, чем те, что работали пять лет назад. Раньше самыми роскошными пространствами считались наиболее освещенные места. Теперь – наоборот. Если у вас живут богатые люди в дорогих квартирах, делайте там меньше света. Делайте плохо просматриваемые пространства, где можно укрыться. При переходе с одной улицы на другую очень полезно создавать зоны полной темноты – для исчезновения от преследования. И мне кажется, что такие дизайнерские решения при проектировании среды будут очень востребованы, потому что развитие техники и технологии всегда к этому ведет. За вами следят в Интернете, не дают вам в него войти. Что вы делаете? Покупаете «анонимайзер». То же самое будет и в городской среде.

Отношение к памяти: памятники как форма религии.

Да, я считаю, что памятники – форма религии. Она связана с тем, что любое здание прошлого воспринимается как сакральный объект, который несет в себе некие остаточные смыслы от того духовного опыта, когда «Бог еще не умер». Потому что памятники до эпохи модерна существовали в мире, где был Бог. Он был везде: и в сарае, и на старых улицах, на старых дворах, на площадях. Поэтому все те памятники воспринимаются как свидетели богоявления. И любое уничтожение этого – святотатство для людей, которые верят в эту религию. Дальше ты спрашиваешь: хорошо ли это?

Что произойдет с недвижимостью в будущем.