Pioner Talks. 30 разговоров сегодня о том, что ждет нас завтра

Почему слабее – это уже другой вопрос. Так повелось, что с русской музыкой у меня складываются взаимоотношения немного сложнее, чем с западной. Дело в том, что, когда ты много лет слушаешь музыку, у тебя формируется какой-то шаблон, по которому ты к ней подходишь при первом знакомстве. Я привык сначала обращать внимание на мелодику, на ритм, на аранжировку, на последовательность треков, на принципы, по которым они соединены в альбом. Текст песен подключается только на четвертом или пятом по счету этапе. Но, слушая русскую музыку, ты не можешь от него абстрагироваться – он «лезет в уши» сразу же. В итоге нарушается удобный механизм восприятия. От этого мои отношения с ней складываются тяжелее, чем с музыкой на английском или на любом другом языке.

При этом в книжке читается некая культурная программа, причем вполне прогрессивная: общеизвестные столпы западного музыкального канона в диапазоне от The Kinks до Radiohead каких-нибудь стоят в одном ряду с музыкантами, которые в этот канон обычно не входят, – турецкими, эфиопскими, индонезийскими и так далее. Но не с русскими. То есть тут инклюзии не произошло. Ты думал об этом?

Немножко думал, и да, мне было за нее чуть-чуть обидно. У меня было программ десять про русскую музыку – выпуски про группу «Кино», про Земфиру, про группу «АукцЫон», то есть про достаточно канонизированные вещи. Мне кажется, ни одной программы про что-то остросовременное и неочевидное из русского не было.

Когда я перечитывал программу и переслушал те эфиры, я просто понял, что ничего нового в них не сказал. Я как бы скомпилировал, собрал какой-то более-менее общий консенсус на тему того, почему эта музыка такая, что в ней хорошего, а что не очень хорошего. Но из-за того, что у меня внутренний порыв был чуть слабее, чем, скажем, с индонезийской или турецкой музыкой, видимо, и выпуски оказались такими – добротными, но не более того. Нет ощущения, что я смог в них оригинально взглянуть на проблему или, по крайней мере, как-то по-новому, новыми словами сказать о знакомых и вроде бы затасканных вещах. А в книгу все-таки попали те программы, которые у меня такое ощущение вызывают.

Если перевести эту книгу на английский, будет ли она актуальна?

Некоторые главы – да, наверное, будут. Прежде всего как раз вся эта экзотика: про эфиопский джаз, турецкую или индонезийскую психоделию… Смотрите, как вообще сочиняется программа? Тут, наверное, творческую «кухню» надо немного приоткрыть. В программе (я всегда стараюсь так делать) есть два пласта, два смысловых слоя. Первый смысловой слой – это то, что хочет радио, что оно очень любит, то есть веселые истории, байки, какие-то занятные моменты, которые проходят под грифом «малоизвестные факты». Фанатам тех или иных музыкантов они, конечно, наверняка хорошо известны, но среднестатистическому слушателю могут быть не знакомы. А радио на самом деле работает именно для таких слушателей – для тех, кто в 8 часов вечера едет в машине по городу, ловит частоты на своей магнитоле и в какой-то момент на что-то интересное натыкается и продолжает до конца слушать программу. Радио рассчитывает не на любителей музыки, не на почитателей моего скромного таланта и не на ядерную аудиторию «Хождения по звукам». Наоборот, оно стремится привлечь и удержать тех, кто его включил по чистой случайности. Поэтому должен быть пласт занятных, любопытных фактов – и тут всегда нужно следить за тем, чтобы не переборщить с «жареным» и не скатиться в желтизну.

В принципе, можно на этом остановиться, и программа будет готова. Но это не очень интересно, а, кроме того, книжки из нее в таком случае, конечно, не получится. Чтобы было интереснее (и чтобы выпуск заслуживал публикации), за первым слоем должен идти второй, который я сам для себя обозначаю как «концептуализация информации». Даже те самые занятные факты – лучше, когда они существуют просто на правах заплаток: «А вот смотрите, что я вам еще расскажу». Нет, куда интереснее объединить их в некий нарратив, а заодно чуть поглубже посмотреть на обсуждаемую музыку с формальной стороны, проанализировать контекст времени, соотнести этот контекст с внутренней эволюцией артиста. И в конце сделать вывод, почти как в университетской курсовой работе, – конечно, если получается. Если не получается, ну что ж, можно повесить красивое многоточие.