Pioner Talks. 30 разговоров сегодня о том, что ждет нас завтра

В принципе, жена Петрова не вызывает у меня какого-то ужаса или страха, хотя ведет себя как маньяк. У всех ваших героев на каком-то этапе вдруг включается какая-то… даже не агрессия, а нечто нечеловеческое. Как будто нажимают на кнопку. А потом – раз! – и агрессия выключается на время. Так и живут.

А эта кнопка у них выключается, потому что они отдаляются друг от друга, и включается обратно, когда они оказываются вместе.

Как в повседневности вдруг, спорадически, особенно в удаленных от столицы городах, возникает агрессия? Мне еще кажется очень важным, что в вашем романе много всего ужасного могло произойти, учитывая вводные, но не произошло…

Их какое-то чудо спасло. Например, Петрову, потому что ее могут поймать, когда она охотится на улицах за мужчинами. Артюхин, он же Аид, выручает ее, вовремя «уводя со сцены», потому что она в тот момент могла попасться.

Если говорить о каком-то религиозном измерении этого текста, вряд ли герои этого романа живут в христианском мире… Они, скорее, существуют в повседневном мифе.

Да, они живут в продолжении греческого мифа об Аиде, который переселился в Екатеринбург.

Каковы критерии ненормальности Петрова, от чего он бежит? Как он определяет, сумасшедший перед ним человек или нет?

Он каким-то опытным путем это определяет. У него есть некая шкала безумных людей или просто скандальных. Он застает один скандал в маршрутке, и ему не кажется, что эти люди сумасшедшие, они просто нервные. А когда Петров встречает женщину, которая является матерью ребенка индиго, он сразу понимает, что она совсем «отмороженная».

Когда вы писали ваши романы, у вас был план?

План, несомненно, был, но он у меня про главную линию в тексте, а все остальное я держу в голове. Мне кажется, это и неплохо, потому что, если я не смог удержать в голове, значит, и читателю не удастся. Если нарисовать слишком сложную схему, которую придется потом воспроизводить, мне кажется, все-таки это не очень удобно. Если говорить о «Петровых», то идея последней главы пришла ко мне утром – и я сразу побежал ее записывать. Потому что сначала у меня была история только про Петровых, и я не знал, куда их девать. Я примерно представлял до главы с Петровой, как это все будет происходить, но почему так все было, не понимал. А потом меня осенило. У меня было только название первой главы. К тому же меня очень забавляло, что все будут знать, как зовут Артюхина по имени-отчеству, а как зовут главного героя Петрова – нет. Я долго думал, что с этим делать. А потом прибежал, открываю первую главу, смотрю на фамилию, имя, отчество, и у меня совсем уже все окончательно складывается. А название первой главы я написал случайно.

То есть существует некая цель, ради которой все пишется?

Да-да. Допустим, Петрова должна была убить все-таки этого несчастного мужчину, но внезапно вмешалась сила самого текста, чтобы она этого не сделала «в кадре».

Такое чувство, что герои начинают жить собственной жизнью…

Именно. Это, кстати, один из таких кайфов именно литературного дела, когда пишешь – и твои герои постепенно становятся уже полностью как бы живые, и ты знакомишься с ними так же постепенно, как и читатель. Потому что ни ты, ни читатель не имеют полного представления о персонаже сразу. Можно, конечно, на первой же странице вывалить на человека все биографические сведения – и они тут же забудутся, ведь в том и особенность литературы, чтобы узнавать персонажа постепенно.

Вы ощущаете, что они не вполне ваши?