Pioner Talks. 30 разговоров сегодня о том, что ждет нас завтра

Это происходит так же, как происходит в жизни. Мы видим человека, он, по сути дела, проецируется нам в голову с некоторыми подробностями. Затем мы, допустим, узнаем его лучше: повадки, словечки, пристрастия. Этот человек может нам присниться (даже если его нет на этом свете), при этом вести себя во сне он будет точно так же, как в жизни. Потому что эта проекция в голове и есть то, чем человек является для нас. Чем больше подробностей, тем больше узнаешь героя, и он становится такой же проекцией, которая начинает вести себя самостоятельно. В некотором смысле литература – это такое сновидение: бодрствуя, ты как бы пытаешься разглядеть некий сон, некие образы, как-то их словесно оформить.

Есть ли какая-то у вас техника письма, есть ли какой-то метод? Насколько кропотливо вы сидите над каждым предложением?

Когда как. Потому что все-таки это не само возникает, все равно приходится придумывать, избегать неких расхожих выражений, чтобы самому не было скучно, когда пишешь, чтобы не начать засыпать. Константин Паустовский вспоминал, как один молодой автор читал школьникам свой рассказ. Когда он прочел «Пароход шел вниз по реке…», какой-то мальчишка выкрикнул: «…изрыгая клубы черного дыма». У писателя именно так и было написано в рукописи. Читка была сорвана… Именно таких вещей я и стараюсь избегать, хотя они так и лезут. У меня есть некая норма, сколько нужно написать за день знаков без пробелов. Иногда я ее как бы превышаю, но это не значит, что на следующий день я буду писать меньше на определенное количество знаков. На следующий день я начну снова пытаться заполнить эту пустоту. Иногда бывает, что дневную норму за два-три часа напишешь и думаешь: а чего я мучаюсь, почему бы весь роман не написать так быстро и весело? А на следующий день как зависнешь – и сидишь целый день над одним предложением. Потом, наконец, как-то доберешься уже, считая знаки каждые 15 секунд, а они все не прибавляются и не прибавляются, иногда даже убавляются. Большой текст надо писать день за днем, не ждать вдохновения. Потому что вдохновения как такового не существует или существует, но только на фазе придумывания целого текста, целиком, до плана. А потом уже начинается ежедневная, иногда очень муторная, одинокая работа. На нормальной работе можешь выйти, поговорить с людьми в курилке, обсудить что-нибудь, посплетничать, вернуться. А тут ты сидишь один в тишине или под музыку и пишешь, пишешь, пишешь…

На ваш взгляд, имеет ли человек право на счастье? И может ли он быть счастлив? В вашей книге я не смог найти ответ на этот вопрос…

Русский человек может быть счастлив, и он счастлив. У нас люди счастливы тем, что они имеют. Они счастливы рыбалкой, дачей, телевизором, скачанным сериалом, какой-то книжкой, которую перечитывают. И одновременно люди несчастливы оттого, что счастливы именно этим, вот этой мелочью.

Если Петровы – обычные люди, то у меня в эту картину не очень вписывается желание Петрова старшего и младшего водить хоровод. Это же ужас детства – водить хоровод! Мне кажется, что вы свое личное ощущение перенесли в роман?

Нет. Между девятью и одиннадцатью годами я участвовал в новогодних постановках в поселке, был попеременно то лисой, то хулиганом, то еще кем-то. Эту кухню я изнутри знаю. И это я с удовольствием почему-то описал. А на елки я сам особо не ходил и не любил, это правда. Но я всегда видел все-таки детей, которым нравилось в этом участвовать. Может, они притворялись, не знаю. Но дети, по-моему, уже с пяти лет ни в каких Дедов Морозов не верят, они точно знают, откуда появляются подарки, они не настолько глупы. Взрослые и то больше радуются, когда по ТВ начинается реклама Coca-Cola «Праздник к нам приходит».

У вас женские персонажи очень интересные. Может быть, жена вам помогает?

Нет. Я жене даже отрывки не даю почитать, вообще никому не даю, потому что знаю: потом надолго заброшу текст, он у меня «зависнет». Видимо, мозг так считает: раз дал текст, человек знает, о чем он, и дальше можно не писать. Читатель уже есть, зачем еще стараться? С женой я не консультируюсь. Просто я вырос среди теть и двоюродных сестер (а в детстве меня и вовсе за девочку принимали), и у меня, видимо, сформировались какие-то подсознательные образы. И мне интересно писать про женщин, с удовольствием думать за них. Такой я «литературный трансвестит» в некотором плане. Многое идет от семейной жизни, от неожиданных выводов, которые делает супруга на основании моих слов во время спора или ссоры.