Pioner Talks. 30 разговоров сегодня о том, что ждет нас завтра

Можно отметить некоторое сходство вашего текста и поэмы Венедикта Ерофеева. Насколько это было сознательно, насколько вы ориентировались на него?

К своему стыду, я даже не читал «Москву – Петушки». Надо все-таки это сделать, в конце концов. Но я читал Джойса и соглашусь, что некоторое подсознательное подражание присутствует. Но насчет «Москва – Петушки» – точно нет. Но я прочитаю обязательно. Я сейчас «Повесть о Гэндзи» читаю вместо этого, какой-то фигней занимаюсь. Роману тысячу лет, мог бы еще пару месяцев подождать.

Как герои вашего романа воспринимают смерть? Как у вас самого с ощущением смерти? Невозможно открыть ленту «Фейсбука» – что ни день, то печальное известие. В какой-то момент ты перестаешь чувствовать происходящее вокруг…

Да, просто тычешь в смайлик «Сочувствую» и все.

У тебя даже нет возможности на «длинное чувство», они все «короткие»…

И даже нет чувства, что надо поехать и поучаствовать, как обычно раньше делали, если кто-то из знакомых умирал. Сейчас, когда десять тысяч знакомых в «Фейсбуке», если на каждые похороны ездить, то разоришься. Конечно, я боюсь смерти, но опять же отчетливо осознаю, что так реагирует мой организм, а не я. Единственное, что держит нас на грани жизни, – это инстинкт самосохранения. Не будь его, мы после первого же нежелания делать уроки сигали бы в окно. Потому что гораздо комфортнее находиться в состоянии полного покоя, где вообще ничего тебе не надо – ни есть, ни спать, ни куда-то бежать, высунув язык. Я точно знаю, что, конечно, умру, растворюсь в абсолютной пустоте, и это не так уж и плохо, но это, конечно, не может меня не пугать. Расскажу мистическую историю. У меня умерла двоюродная сестра, и на ее похороны съехались родственники. Поскольку у меня только тети родные, их мужья тоже приехали. И они, четверо мужчин, решили понести гроб. Им сказали: «Не надо, вы родственники, а есть такая примета, если родственники понесут гроб, то или умрут сами, или что-то случится в семье». Они не послушались, и через год ни одного из них не осталось в живых. Каждые пару месяцев я был на похоронах. И из-за этого у меня в итоге наступило какое-то отупение от всего происходящего. Пятым, кто умер, был мой дедушка. Так что некую мистику я ощутил. Я сильно много думал о смерти в детстве, лет в десять, а сейчас как-то успокоился. Знаю, к чему все идет, и что это неизбежно, и поэтому можно просто расслабиться и получать удовольствие.

Хочется про ваш новый роман поговорить. Сюжет «Опосредованно» выстроен вокруг представления о поэзии и, видимо, во многом рожден желанием связать два ваших словесных занятия – прозу и стихи. Роман этот, в отличие от «Петровых», выстроен на базовой идее, что в мире, в котором происходит действие, поэзия, стихи – это нелегальная, практически наркотическая субстанция. От стихов бывают приходы нескольких видов, можно и отъехать с концами, что происходит с некоторыми персонажами. «Производство» стихов – нелегально, за это сажают в тюрьму. Для русской культуры свойственно внимание к стихам, когда им придается некая сверхценность. Мандельштам говорил, что только у нас ценят поэзию, поскольку у нас за нее убивают. А как это связано с вашими собственными мыслями о том, что такое поэзия? Насколько для вас это преувеличение или вы в самом деле способны испытывать такие чувства от своих или чужих стихотворений?