Pioner Talks. 30 разговоров сегодня о том, что ждет нас завтра

С домашними животными у меня отношения «двоюродные» – очень люблю двух кошек моей подруги. Животных в доме я никогда не держала – ни кошек, ни собак, – потому что у меня аллергия на шерсть. Я очень люблю двух собак моей подруги Иры Щипачевой. У них довольно забавная история, потому что моя подруга – правнучка Ильи Эренбурга, а это была дико «собачья» семья. Эренбург держал собак, его дочка Ирина Ильинична, с которой я дружила, держала собак, и до сих пор у Иры две собаки, а у ее дочки – одна, а у второй ее дочки – две крысы. Так что я наблюдаю за этим издали, потому что имею полное медицинское право не лезть к животным. Так что отношения у меня с животными такие – я люблю их «теоретически».

Моя любимая семейная история про животных произошла, когда моему младшему сыну было пять лет. Зверья в доме не водилось никогда, а дети очень просили. Очень. Говорю: «Ребята, я буду болеть, у меня от шерсти кашель, я чихаю, у меня распухают руки». Они поняли, что живности в доме не будет. И вот в один прекрасный день мой пятилетний сын Петя приходит с прогулки – а тогда дети еще гуляли во дворах – и говорит: «Мама, а можно, у нас будет животное совершенно без шерсти?» Я говорю: «Давай!» И он вытаскивает из кармана куртки… дождевого червяка. Я сказала: «Да, это годится». У меня был единственный горшок с кактусом, мы этого червя туда запустили, и он быстро-быстро зарылся в землю. И с этого момента кактус начал расти как сумасшедший. Все случилось осенью. К весне кактус вырос в два раза. И тут я нечаянно разбила горшок. И из него выполз этот огромный дождевой червяк! Видимо, вдвоем им было хорошо – и кактусу, и червяку. После этого Петя взял нашего «питомца» и отнес его обратно во двор, чтобы он помогал расти нашим замечательным, еще оставшимся у дома, деревьям. Но эта история у меня не написана, я ее просто очень хорошо помню. А мой рассказ про ленд-лизовскую собачку Аву, который вошел в сборник «О теле души», – это семейная история. Америке ленд-лиз[16] стоил 17 миллиардов, тогда, наверное, 17 миллионов, долларов. И вот среди вооружения, машин, самолетов, была еще посылка с детскими игрушками. И моя мама каким-то образом получила такую игрушку. В 1944 году – я родилась в 1943-м – мне эту игрушку подарили. Получается, эта игрушка жила со мной всю жизнь. После меня с ней играли мои младшие братья, потом – мои собственные дети. Теперь ко мне приходят внуки, но они уже выросли и с собачками не играют. Ава лежит у меня дома на почетном месте, в большом горшке с детскими игрушками. Так что история почти документальная.

О внутрисемейном процессе передачи памяти.

У меня в спальне вся стена в фотографиях моих бабушек и дедушек, даже сохранились снимки двух прадедушек. Фото моего деда Якова представлено в двух вариантах: одна фотография, где он в военной форме, поскольку он участвовал в Первой мировой войне, и вторая – всем известный формат, профиль и фас. Это тюремная фотография. Так что я детям постоянно и с очень большой охотой рассказываю про своих стариков. Тем более что среди тех людей, кто позади меня, было 2–3 замечательных человека. И даже мой роман «Лестница Якова» написан с этой «мотивацией» – я не хочу, чтобы память умирала. Когда-то, году в 1969-м, я, еще биолог, попала в Среднюю Азию, это была экспедиционная поездка. В какой-то деревне, в ауле, разговорилась с местным стариком, школьным учителем, полагаю, он был из семьи муллы или что-то в этом духе. Он мне говорит: «Что вы за люди, русские? Вы даже имен своих дедов не знаете. Вот у нас, если человек не знает семи поколений позади себя, то это просто безродный бродяга». Тогда его слова произвели на меня огромное впечатление. Азиатские люди не пережили того, что пережила центральная Россия – этих массовых посадок, когда нельзя было говорить о дедушке-бабушке, их, считай, просто не было. И память об этих людях стала всплывать после 1990-х годов. И поэтому «разрушенная память» делает нас отчасти инвалидами.

«Пишите семейную историю!»