Pioner Talks. 30 разговоров сегодня о том, что ждет нас завтра

Всякий раз, когда я заканчиваю роман, говорю себе: «Все, больше – никогда!» Потому что это адское состояние. Я не быстро работаю. Вроде нормально живешь: пошел в магазин, сварил суп, поговорил по телефону, дети пришли. А на самом деле все время идет параллельная работа на втором плане, которая не имеет отношения к реальной жизни. Это роман «варится», дико утомительно. Ты просыпаешься – он с тобой, засыпаешь – он с тобой. Поэтому постараюсь больше не ввязываться в такой «марафон». Но оказалось, что не работать я не умею: написала цикл небольших рассказов, две пьесы. Они обе не опубликованы и не поставлены. Одна пьеса про молодую женщину, которая живет в инвалидном кресле, а потом встает. История для меня важная, потому что в какой-то момент героиня понимает, что ее отец – из-за которого она когда-то и попала в аварию – привозит из Средней Азии мигрантов работать за копейки. И все его богатство основано на том, что он дико эксплуатирует этих людей, рабов. Такая вот пьеса, почему-то никто ее не берет. А вторую пьесу недавно закончила, она про русский космизм, там много философских разговоров между героями – Циолковским, Федоровым, Толстым, который с Федоровым общается. И у нее совершенно неожиданный финал. Пока писала эту пьесу, необыкновенно повысила свой культурный уровень. Русский космизм я теперь знаю, конечно, не как специалист, но все же. Это очень интересное явление, как я для себя его определяю как «придурковатая гениальность». Русские космисты имели огромное влияние на культуру и науку, о котором мы сегодня и не догадываемся. Королев, знаменитый конструктор, прошел через космизм, и, например, художник Филонов. Предложила эту пьесу двум режиссерам, оба в приятелях. Один точно не прочел, а второй мне сказал: «Слушай, в этой пьесе нет двух абсолютно необходимых вещей – любовной линии и никто не побеждает. Наш зритель не привык к таким пьесам, есть некоторый драматургический канон, ты его нарушаешь. Так что подумай». Ну, я подумала. Немного про любовную линию, наверное, можно…

Про ожидание счастья после войны и советское время.

Я достаточно хорошо помню это послевоенное время. Я не голодала. Но бедность была тотальной и всеобщей. До сих пор не могу выбросить продукты с тарелки, доедаю до конца. Надо есть поменьше, но выбросить продукты невозможно. Сегодня везде море объедков. Я все время испытываю дикую неловкость от этого, так нельзя! Я всю жизнь ходила в обносках, которые отдавали, перешивали несколько раз. Но при этом настроение у всех было такое: «Мы победили, завтра будет счастье!», 1945 год. До смерти Сталина еще восемь лет. В 1947 году прошли большие репрессии. Люди, вернувшиеся из плена, все отправлялись в лагеря. Люди, эшелонами возвращавшиеся на родину, – после революции во Франции было много русских, они прожили жизнь в эмиграции, любя Россию и храня о ней память, – немного успели здесь пожить, большинство сразу отправилось в Воркуту. Я помню таких людей, знаю их потомков. И это ощущение, что завтра, после войны, «начнется счастье», оказалось обманчиво. Но тем не менее его все ждали. Настроение у нас было духоподъемное. Сейчас, когда все живут достаточно обеспеченно, выбросить еду – в порядке вещей, это никого не волнует, выбросили и выбросили, а между тем настроение очень плохое. Потому что люди ожидают от завтра не счастья, а чего-то тревожного, катастрофического. Уже где-то идет война, и поблизости, и вокруг.

Я не отношусь к тем людям, которые считают, что в советское время жилось лучше. У них есть своя аргументация. Думаю, что их надо выслушать и подумать – что же именно им так нравилось. Мне не нравилось. Но это время моей молодости. 1960-70-е годы, 1980-е в меньшей степени – это были годы, когда мы выработали потрясающие отношения между людьми. Потому что ничего не было – не хватало «трех рублей до зарплаты», колбасы, нужны ботинки ребенку, билеты куда-то. И за счет того, что все было так сложно, у нас сложились потрясающие отношения, которые до сих пор сохраняются. Мы выработали фантастический социум, личный, то, что мы называем «московские кухни», – это Окуджава и то, чем мы делились. Уровень доверия, взаимопомощи и взаимозависимости был очень большой. Поэтому я не могу скучать, это все у меня осталось. К сожалению, очень многие люди того времени ушли. Я не знаю, есть ли такие отношения между людьми сегодня. Сейчас я вижу другое: стоит группа молодежи на «пятачке», мы с подругой идем, она меня пихает: «Смотри, они общаются». У каждого из молодых людей в руках телефон, и «общаются» они между собой, друг другу пишут. Конечно, это обезличенное общение, друзья из «Фейсбука», люди, которые сходятся по компьютеру. Это настолько другое, что я плохо воспринимаю. Но тут проблема рубежа, о котором говорила: я осталась в XX веке, а XXI век несется с такой скоростью, что я не успеваю за ним. Мой пятилетний внук какие-то вещи на компьютере делает лучше меня. Я этим очень недовольна.

Про выбор книг.