Pioner Talks. 30 разговоров сегодня о том, что ждет нас завтра

Ну, у нас не любят чиновников и правоохранительные органы – это факт, как факт то, что «’’Прорвемся!’’ – ответят опера» – это песня из сериала про ментов, которую все помнят наизусть. То есть это вещи друг с другом не связанные, это такая одна из черточек нашей шизофрении, которую мы любим, чествуем и тетешкаем. Что касается чиновников, ну да, про них трудно писать, потому что, во-первых, никто толком не знает, чем они занимаются, знают они сами, но никому ничего не говорят. Во-вторых, у нас очень про многое не пишут не потому, что это опасно, страшно, а просто… не знаю почему. Я не знаю, почему нет актуальных романов, я не знаю, почему нет внятных текстов про Следственный комитет, про милиционеров, про Росгвардию, про учителей, про реальных врачей – интерны и прочая юмористика не в счет. Потому что это дико интересные и дико жизненные нутряные вещи, без которых общество само не понимает, что оно из себя представляет. Если сороконожка может себе позволить какое-то время бегать, не понимая, какая нога у нее первая, какая – пятая, а мы сами не понимаем, в каком обществе живем, то это плохо для нас кончится. Поэтому чиновник был для меня одним из героев в романе «Бывшая Ленина», я примерно так же не знаю ничего про чиновников, как не знаю про менеджера по закупочным операциям. У Лены такая профессия, она работает в довольно большой оптовой фирме. Мне пришлось все выдумать. У Юрия Германа одна героиня говорила: «Я люблю, когда все дома и все спят». То есть это вот нормальная такая патриархально-матриархальная, что ли, позиция. Родителям хочется, чтобы все были дома и все спали. Это называется «порядок». То же самое с нашими чиновниками и с Москвой. Вы что угодно творите у себя там в своих Мухосрансках и Чубовых, главное, чтобы все было тихо, спокойно и никто не жаловался. Ровно это и происходит в тех регионах, про которые не пишут газеты. Там вот этот общественный договор так называемый сводится к тому, чтобы всем заткнули глотку: кому-то деньгами, кому-то кулаком, но это не значит, что про это не надо писать. Возможно, это плохо читается, возможно, неудобно, возможно, неинтересно самому писателю. Журналисту про это писать тяжело, я, как журналист, когда сидел в регионе, конечно, не обходил эти темы стороной. Когда я переехал в Москву, то со своего руководящего кресла[18] стараюсь делать так, чтобы люди об этом писали, я заставляю, они сами прекрасно с этим справляются, но потому что мы газета такая – мы пишем про чиновников, и достаточно интенсивно. Но писатель, мне кажется, должен быть свободен от такого рода опасений, угрызений и всего остального, потому что отчасти это его работа, да и чиновник сегодня – дело для страны обыденное. Я в свое время, когда еще работал во власти, был потрясен реформой, связанной с переименованием милиции в полицию. Я тогда выяснил, что, оказывается, численность сотрудников МВД в Российской Федерации превысила численность МВД СССР золотых времен. И при этом СССР был в два раза больше, чем Российская Федерация. Так вот, милиционеров в России стало сильно больше, чем тех бериевских опричников и палачей. Но с чиновниками произошла история еще более выразительная. Их еще больше [чем милиционеров]! Очень много милиционеров, очень много чиновников, очень много людей, которые занимаются какими-то вещами, которые еще 20–30 лет назад трудно было вообразить. То есть с очень деловитым видом за очень неплохую зарплату такие вот госслужащие переносят бумажки с места на место. Вопрос не в том, чтобы высмеять их, поставить под вопрос необходимость их существования. Вопрос в том, что они есть, они наше счастье, они наши родственники, наши соседи, в конце концов.

Об опасностях, которые подстерегают современного писателя.

Опасности очевидные – опасность упрощения, опасность поддаться соблазну абсолютизации личного опыта: «Я это видел, я это знаю, поэтому я вам это все четко расскажу» или «Я этого не видел, и этого не бывает». Это самая распространенная опасность.

Про рецензии критиков.