Плавучий мост. Журнал поэзии. №2/2019

Дипломант Первого санкт-петербургского поэтического конкурса им. И. А. Бродского в номинации «Большое стихотворение» и «Илья-премии». Живёт в Екатеринбурге.

Юрий Архипов Русская муза Фридриха Ницше и Райнера Рильке

У каждой эпохи свои героини. Ничто не подчеркивает стиль эпохи так, как самые прославленные женщины своего времени. Восемнадцатый век: императрицы и держательницы салонов, навербованные из фавориток. Мадам Рекамье, мадам Помпадур…

В девятнадцатом властительницы еще держатся – королева Виктория, но фавориток сменяют ударницы пера – мадам де Сталь, Жорж Санд, сестры Бронте. В наше время, увы, светской жизнью почитаются тусовки безголосых певуний, новоявленных «старлеток», роящихся вокруг какой-нибудь «мегазвезды» – очередной патлатой куклы на чайнике. Времечко… На рубеже XIX и XX вв. возникло понятие femme fatale – роковая женщина.

Время было нервическое, пугающееся собственных предчувствий, вот в моду и вошли декадентствующие дамочки «с запросами». Вечно рефлектирующие всё подряд – от вопросов искусства (Мария Башкирцева) до путей богоискательства (Зинаида Гиппиус). Особенной женской доблестью стало собирание коллекции поклонников из числа знаменитых особей мужского рода. Пресловутая Нина Петровская нанизала на шампур своего шарма столько знаменитых русских поэтов, что едва не лишила русский символизм его столпов: те чуть было не перестреляли друг друга из-за нее на дуэли. Одна австрийская душечка со смешной девичьей фамилией Цукеркандль в то время прославилась тем, что женила на себе сначала композитора Малера, потом чуть было не женила на себе художника Кокошку, потом все-таки женила на себе писателя Верфеля. Удивительно ли, что издатели увивались вокруг нее, требуя мемуаров? Но, конечно, Альму Малер-Верфель затмила другая сокрушительница сердец и моральных устоев – Лу (полное имя – Луиза, домашнее – Леля) Андреас-

Саломе (1861–1937), автор немалого количества «женских» романов и повестей, а также философских и психоаналитических трактатов, очерков и воспоминаний, журнальных статей и рецензий. Она родилась Санкт-Петербурге в семье генерала на русской службе Густава фон Саломе, выходца из прибалтийских немцев, имя которого поминает в своих дневниках Пушкин. Его предки, гугеноты, после Варфоломеевской ночи бежали вначале в Германию, онемечились, женясь преимущественно на немках, затем переехали Прибалтику, еще позднее в Петербург. Здесь-то в год приснопамятного освобождения крестьян и родилась та, чье имя, а вернее, его краткую форму Лу сделает некогда модным знаменитый драматург Ведекинд – не самый хилый цветок из венка ее поклонников. В Петербурге, в здании Генерального штаба, напротив Зимнего дворца, она жила до двадцати годов, учась в немецкой гимназии и вращаясь в основном в немецкоязычной среде. В ту пору в северной русской столице проживало до трехсот тысяч немцев, у которых были свои церкви, театры, рестораны, клубы, газеты. Так что переезд на Запад не стал для Лу проблемой. Однако печать отечества осталась навсегда. «Эта гениальная русская» – так называл ее Ницше.

Какое-то время она училась – философии – в Цюрихе, затем в Сорбонне. Потом замелькали немецкие города: Берлин, Мюнхен, Вена, Веймар, Гёттинген. Печататься начала рано и сразу вошла в обойму тех, «о ком все говорят». Но очень скоро говорить стали гораздо больше не о ее писаниях, а о ней самой.

Женщина и впрямь была примечательная – необычно, с изюминкой, красивая, с легкой неправильностью черт, в молодости особенно обаятельной.

Всего привлекательнее в ее облике были менявшие цвет глаза, ярко горевшие на бледном от пригашенной чахотки лице. Не по годам развитая и проницательная, вполне по годам брыкливая и своенравная. Феноменально начитанная: профессора философии Ницше она то и дело уличала в приблизительном знании Канта, Шеллинга, Гегеля. С виду хрупкая, грациозная, в споре она не церемонилась, рубила наотмашь, ее острого язычка побаивались. Своей независимостью от всего, что считала предрассудком, она бросала вызов традиции, лет на сто опередив свое время.

По этой последней причине на ее наследие, как пчелы на мед, слетелись нынешние феминистки. Ведь их движение зарождалось как раз в ту пору, когда Лу вступала в жизнь. Когда вокруг нее многие – и ближайшие подруги тоже – шумели о женской эмансипации. Добивались, боролись, сокрушали.

Да только все больше как-то, пардон, по-бабьи. Та же истерика невостребованности, только под идеологическими знаменами.

Ничего этого нет и в помине у Лу. Она не боролась за свои права. Да и за что, собственно, тут бороться? Она бы не поняла. Жизнь женщины, ее душа и эрос были в ее глазах настолько шире, органичнее, утонченнее, полноводнее несчастного мужского устройства, что само стремление сравняться с мужчинами казалось ей чем-то вроде извращения. Свои права она просто осуществляла – с уверенностью стихии. Это мужчины вокруг нее наперебой боролись за ее благосклонность. И какие мужчины!