Плавучий мост. Журнал поэзии. №2/2019

Мюнхеном. Самое начало их духовно-эротического романа. (Любопытно, что третьим на эти фотографии затесался известный русский литератор Аким Волынский, оказавшийся в ту пору в Мюнхене. Как и в случае с Ницше, судьба словно заботилась о непременно русском фоне важнейших жизненных встреч урожденной петербурженки.) Эту серию фотографий надо бы назвать фотосессией. Вот где Лу, кажется, более всего счастлива. Этот юноша, почти годившийся ей в сыновья, потянулся к ней всем своим существом, полюбил и как прекрасную даму, и как свою музу. И юноша-то из тех – о, это она сразу угадала! – что появляются не чаще одного раза в столетие. Целых три года она проводила с ним гораздо больше времени, чем со своим мужем. Хотя так и осталось их двоих тайной, держала ли она возлюбленного поэта на таком же расстоянии от своих женских прелестей, как несчастного мужа-ориенталиста. Известно лишь, что она водила его в театры, на выставки и в салоны, знакомила с издателями, устраивала литературные заказы и вечера. Прогуливала по Европе, дважды привозила в Россию – к Толстому в Ясную Поляну, к Суворину в Петербург, к Пастернакам в Москву, к поэту-самородку Спиридону Дрожжину в его приволжскую деревню в Тверской губернии.

Только эти поездки, по признанию самого Рильке, сделали его поэтом. Особенно впечатлили его московские сорок сороков. На Пасху 1899 г. они отстояли литургию в Успенском соборе московского Кремля, неподалеку от первой пары Москвы – генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича и его супруги Елизаветы Федоровны, будущей православной святой. Наверное, они встречались глазами – две ровесницы-немки, накрепко связанные с Россией, но с такими разными, полярно разбегающимися биографиями.

Одна из Германии приехала в Россию, чтобы стать здесь святой, другая, напротив, перебралась из России в Германию, чтобы в конце концов прослыть там ведьмой. Hexe, «Ведьма» – так называли Лу в Гёттингене, овеянном традициями университетском городке, избранном ею после длительного кочевья в качестве постоянного места жительства и окончательного упокоения. В XX в. ей суждено было прожить почти столько же, сколько в девятнадцатом. И воочию наблюдать триумф Адольфа Гитлера – то бишь карикатурнейшую вульгаризацию идей ее давнего друга Ницше. Вообще-то друзья Ницше были у Гитлера в фаворе, но в данном случае перевесила ее близость к другой знаменитости – «упадочному еврею» Фрейду. Гестапо явилось арестовывать

Лу в день, когда земное существование ее завершилось. Бумаги ее опечатали, многие рукописи и письма из ее архива пропали.

Так что цветущий пик ее жизни пришелся на самую середину отпущенного ей срока. Рубеж веков, годы с Рильке, Мюнхен, Берлин, Италия, две поездки в Россию. Обретение там великим поэтом – под ее водительством – небесной, мистической родины. «О, если бы я был русский крестьянин с просторным лицом…» – писал тогда Рильке по-русски. Самые счастливые годы в жизни обоих.

Однако через три года, почуяв, что затягивающийся, как петля, роман угрожает ее душевному благополучию, она отправила Рильке в отставку. Не жертвовать же счастью своей свободой.

Юные секретари, ученики и ученицы еще долго будут виться вокруг нее и ее ложа, но, конечно, никто из них даже и отдаленно не сможет сравниться с Рильке по части так ценимой ею «пронизанности духом». Ну и пусть. Дух духом, а свобода дороже. Нет, недаром все же молва приклеила к ней этот «ведьмин» ярлык. Ведь «свобода – прежде всего» и есть главный лозунг злополучного демонизма во всех его ипостасях.

Поразительная, загадочная, странная женщина. Как-то совсем не умещающаяся в оставленные ею потомкам труды. Потому что она хоть и блистала в свое время в самых престижных журналах Европы, пожиная похвалы модных критиков, но время-то основательно соскребло с ее трудов глянец.

Какое-то магическое «чуть-чуть», обеспечивающее бессмертие словесных созданий, так и не далось ее перу. И проза, и эссеистика ее со временем заметно поблекли. Проза – потому что оказалась слишком банальной, неотличимой от потока подобий. Во всяком случае, ее ровесница княгиня Мех-тильда Лихновски, писавшая на сходную тему (женщина между землей и небом), в своей прозе оказалась куда долговечней. Потому что «чуть-чуть» иначе, по законам неведомой гармонии расставляла слова.

А эссеистика Лу на современный вкус слишком импрессионистична – при всей тяжеловесности письма слишком перегружена не общезначимым, недопроявленным смыслом. И, скажем, в чем-то схожие опусы Рикарды Хух, делившей с Лу славу модной интеллектуалки рубежа веков, не утратили издателей и читателей по сию пору – благодаря все тому же особому обаянию письма.