Почему психоз не безумие. Рекомендации для специалистов, пациентов и их родных

Первый человек, который взглянул на ситуацию с позитивной стороны, был Даниэль Пауль Шребер (1842–1911). Шребер был блестящим немецким юристом, который трижды в своей жизни переживал острые приступы психоза. Каждый раз Шребера помещали в психиатрическую клинику, и его книга «Воспоминания невропатологического больного» (Denkwürdigkeiten eines Nervenkranken, 1903) была опубликована после второго приступа. И по сей день это одно из самых ценных и известных автобиографических описаний психоза³⁷.

Сохранились медицинские записи о втором пребывании Шребера в больнице. Сразу после поступления в лечебницу он был совершенно измотан, реагировал пассивно, смотрел перед собой в одну точку и почти не двигался – состояние, которое на профессиональном языке называется кататонией и мутизмом. Выдающиеся психиатры того времени, такие как Арнольд Пик[16] и Эмиль Крепелин[17], без сомнения, диагностировали бы у такого пациента, как Шребер, «раннее слабоумие» – заболевание, которое предполагает раннее ухудшение состояния, а также термин, который использовался в качестве стандартного обозначения психоза.

Когда язык больше не способен организовывать психическую жизнь человека, тому и правда может казаться, что он страдает деменцией. Однако важно отметить, что психотический эпизод не приводит к ослаблению разума или тела. Как предположил Блейлер, во время психоза слова просто теряют способность к организации, что создает впечатление, будто интеллект разваливается на части. Чем более явно слова ускользают из-под контроля сознания, тем острее ощущается этот мнимый умственный упадок.

Упадок, пережитый Шребером, был, несомненно, очень серьезным испытанием. Он описал его как «невообразимую катастрофу», в которой ему едва удалось спастись. Сначала он думал, что его мозг разрушается, а он страдает от раннего слабоумия. Потом все стало еще хуже. Шребер начал воспринимать свое тело как гниющий труп. Запах изо рта напоминал ему о разложении плоти, что навело его на мысль, что он уже мертв. Он стал тенью прежнего себя, не только физически, но и ментально: блуждающий в ничейной земле сознания.

Несмотря на свое состояние, Шребер все еще узнавал окружение. Однако оно было заполнено какой-то нереальной атмосферой. Улицы Лейпцига утратили привычный вид, и у него создалось впечатление, что наступил конец света. Так же он относился к окружающим – жене, персоналу, ухаживавшему за ним в клинике, и т. д. – как к уже умершим. Он по-прежнему видел их, но они были в его глазах всего лишь смутными тенями, причудливо блуждающими по лабиринтам его сознания. Все было ирреальным: и он сам, и его близкие, и его окружение.

В качестве последнего унижения Шребер потерял представление о времени. Согласно его истории болезни, период кататонии и мутизма продолжался около трех-четырех месяцев. Однако, по его ощущениям, это длилось целую вечность. Без будущего, без надежды он бесцельно блуждал по руинам своего сознания. Сказать, что такого рода переживания могут травмировать человека, это ничего не сказать. Как можно остаться целым и невредимым, если в собственном сознании вы уже умерли и теперь обречены вечно бродить без цели по миру, которого больше не существует?

К счастью, именно на этой стадии психоза бред и галлюцинации начали вдыхать новую жизнь в мир его мыслей. Какими бы фрагментарными ни были эти образы, они, по крайней мере, давали ему пищу для размышлений.

Как только Фрейд прочитал автобиографию Шребера, он тут же предположил, что бред и галлюцинации – это спонтанные реакции выживания. Идея, разумеется, вызвала споры: люди не могли поверить, что бред и галлюцинации, от которых большинство людей хотело бы избавиться, – на самом деле просто попытки справиться с патологическим состоянием. Или же попытки ослабить последствия психологической катастрофы в мире, утратившем главную организующую историю. И все же, по сути, Фрейд был прав. Заблуждения и галлюцинации пытаются придать смысл хаотичному миру, в котором исчезли все узнаваемые острова стабильности и безопасности. В таких обстоятельствах лучше иметь искаженную реальность, чем белый лист.

Яёи Кусама[18], японская художница-инсталлятор, которая всю жизнь боролась с психозами, пишет следующее: «Адская реальность все же лучше, чем ощущение потери себя, мира и времени»³⁸.

Бредовые идеи и галлюцинации с высокой точностью фокусируют внимание на абсурдном и парадоксальном. Элементы, которые не вписываются в существующие сценарии, попадают в наш мир переживаний в виде отдельных фрагментов, которые проецируются поверх привычной нам реальности. В галлюцинациях эти фрагменты представлены в грубой форме, поэтому в них преобладает абсурд. В случае с бредом фрагменты «редактируются» так, чтобы создать альтернативную реальность, в результате чего возникает ощущение, что какую-то важную правду о мире еще только предстоит осознать.