Подлинная история русского и украинского народа

Как я уже упоминал, в конце 1850-х — начале 1860-х годов в Малороссии появились первые громады — полулегальные кружки местных интеллектуалов-украинофилов или сторонников малороссийского сепаратизма. Часть историков считает, что возникли эти кружки не без влияния польских заговорщиков, готовивших восстание, потому что именно накануне этих событий громады и появились, причем очень неожиданно, словно по чьему-то распоряжению. После восстания 1863–1864 годов громады затихли, их деятельность в этот период была не слишком заметна. К концу 1860-х годов громады снова активизировались, но, конечно, главная в этом смысле была «Киевская громада». Это была организация не политическая, но она имела весьма значительное влияние. Без нее не обходилось ни одно крупное начинание в сфере науки и издании книг, в открытии музеев, организации научных обществ, конференций и собраний. Киевские громадовцы много писали в городскую газету «Киевский телеграф», собственно, именно они открыли «Юго-Западный отдел Русского географического общества», и именно они основали первый киевский украинский журнал — «Киевскую старину». Внешне громада выглядела собранием образованной молодежи, увлеченных историей родного края людей, интеллектуалов, преподавателей, профессуры. По сути же именно громада была генератором всех сепаратистских и украинофильских идей.

Однако стоит отметить, что в те годы украинство не было единым движением. Часть сторонников понимала его именно как в первую очередь интеллектуальную, просветительскую работу, направленную на воспитание нового поколения малороссов, которые будут идентифицировать себя именно как украинцев. Другие же просто видели в этом общественный вызов и старались внешне максимально походить на «настоящих украинцев» — казаков и крестьян. Хотя крестьяне-то как раз в Киеве и не жили, и даже приезжали не часто. Украинофильский журнал «Основа» писал по этому поводу:

«Не доезжая Киева, по сю сторону Днепра, я встречал много селян-украинцев, которые попасали своих лошадей и волов. По моему наблюдению, их нисколько не привлекал Киев, который так величественно раскинулся по горам, прославленным историческими преданиями и поэтическими сказаниями южнорусского народа. Они даже не смотрели на эту величественную картину; их взор блуждал где-то далеко, искал степей малонаселенных, искал лесу уединенного и, казалось, с удовольствием останавливался на безлюдной местности…

Украинец знает, что жизнь в городах — не его жизнь, — там ему не место; там его на каждом шагу ограничивают, стесняют, там ему надо извратить, изломать себя, чтобы жить. Украинец любит степь, оттого что только там для него просторно и привольно; никто там не скажет: «Здесь тебе не место!» Может быть, он уже не раз бывал в Киеве; быть может, память его полна рассказов о его чудесах, редкостях; но он знает, что ему многого не дадут посмотреть и, пожалуй, выпроводят из иного общественного места… Из-за чего же ему интересоваться?»

Нелеста Федор. «После поездки на Волынь»[25].

Но во внешней похожести на крестьян многие украинофилы видели глубокий смысл, потому что им казалось, что вот оно, возвращение к корням. То есть высший класс европеизировался, ополячился, русифицировался, а народ сохранил подлинную природу и идентичность. Звучит сейчас странно, но еще раз напомню — третья четверть 19 века. Социальное расслоение общества огромно. Это не то что сейчас — я езжу на метро, а у тебя дорогая иномарка. В то время это были две параллельные реальности, две параллельные страны. И не только в Малороссии. «Хождение в народ» как общественное явление появилось не случайно.