Поэтический язык Марины Цветаевой

Сюжет поэмы-сказки «Мо́лодец» естественным образом предполагает использование специфических элементов фольклорной поэтики, одним из которых является эпитет. Эпитет более характерен для народной лирики и героического эпоса, чем для сказки, но лирическая ситуация, изображенная в поэме, органично объединяет повествование с лирикой во многих ее жанровых разновидностях. Не менее значительным источником, чем сказка «Упырь» из сборника А. Н. Афанасьева, представляется и другой пласт фольклорных текстов – свадебные песни. Это относится и к сюжету, и к языку.

У традиционных фольклорных эпитетов типа красная девица, чисто поле, буйная головушка исследователи отмечают функции усиления, типизации, идеализации, эмотивной оценки, обозначения оппозиции свое – чужое (из обобщающих работ см.: Евгеньева 1963; Еремина 1978; Никитина 1993).

Происхождение постоянного эпитета связывают с его этимологизирующей функцией: утраченная образность первичной номинации подновлялась корневой тавтологией, например горе горькое, или синонимией, например крутой бережок (см.: Потебня 1976: 146).

Проанализируем некоторые сочетания с эпитетами, вошедшие в язык поэмы. Выбор рассматриваемых сочетаний определяется значимостью соответствующих фрагментов в сюжете поэмы и языковыми преобразованиями, характерными для поэтики Цветаевой в целом. Постоянный эпитет, при всей относительности его устойчивого воспроизведения в фольклоре (см.: Евгеньева 1963: 337–338), становится у Цветаевой еще менее постоянным, не меняя при этом иногда звукового облика: изменяется только его сочетаемость, а это приводит к семантическому сдвигу.

В творчестве Цветаевой, и в частности в поэме «Молодец», есть множество примеров тому, что поэтический текст воскрешает реликтовый актуальный смысл фольклорного слова, ставший к XX в. художественной условностью.

Все элементы поэтики Цветаевой тесно связаны друг с другом, поэтому интерпретация эпитетов неизбежно затрагивает и вопросы этимологии, фонетики, словообразования, морфологии, синтаксиса, фразеологии.

Поэма содержит множество элементов, воспроизводящих семиотически ключевые детали свадебного и похоронного обрядов и их поэтику. Сущностные совпадения с обрядовыми ситуациями пронизывают весь сюжет поэмы, в котором можно видеть контекстуальную мотивацию метафор и символов, отраженных ритуальными текстами.

Важнейшей семиотической универсалией является отождествление свадьбы и смерти как переходных состояний. В свадебной лирике невеста представлена добычей: деревцем, которое ломают, ягодкой, яблочком, которое хотят сорвать, лебедью, уточкой, кукушечкой, рыбкой; жених – соколом, охотником (ср. в античной мифологии образ стрелка Амура), рыболовом – беспощадным похитителем: Нам сказали, что Михайло не грозён. / Да он грозён-грозён, немилостлив (151)[93].

Участники обряда приписывают все происходящее не своей воле, а судьбе (Да не сама я к вам залетала, / Да занесла меня туча грозная ‹…› / Да не сама я к вам во двор зашла, / Да как завез-то меня добрый конь, / Да как завел-то добрый молодец (269); Да он не сам сюды залетел ‹…› / Да занесло его погодою (126).

На предсвадебной неделе исполняется песня, в которой жених добивается, чтобы невеста произнесла его имя: Как Васильюшка Анну спрашивает, спрашивает: / Да ты скажи-ка, Аннушка, правду всю, правду всю, / Да кто ж тебе, Аннушка, из роду мил, из роду мил? Невеста называет его только после третьей просьбы (161).

Для свадебной символики традиционно именно совместное преодоление пространства – переход через реку, мост (Колпакова 1973: 256), т. е., семиотически, на тот свет.

Переходя через реку, девушка держится за пуговки и петельки суженого, и это приводит к свадьбе: Да ты за мой тулуп задержися, задержися / Ты за пуговки золотые, золотые, / Да за петельки шелковые, шелковые. / Да уж как Анна душа упала, упала, / Да за Васильюшка попала, попала (158). В ритуал входит обморок: От стыда глазки стеклятся, / Под собой ноги ломятся, / От венца голова болит! (241).

Есть предсвадебная песня, в которой девушка отвергает родственников, отказываясь идти к заутрене с каждым из них и соглашаясь идти только с женихом (169).