Поэтический язык Марины Цветаевой

В конце свадебного пира поют корильные песни с гротескным поношением сватов, которым приписывается зооморфный и бесовский облик (о семиотической сущности гостей см.: Невская 1993: 60–68).

В свадебной и похоронной лирике переходность ситуации устойчиво связывается с непогодой: метелью, бурей, а непогода – с гостями, предвестниками перемены в судьбе: Не буйны ветры повеяли, / Незваны гости наехали. / Проломилися сени новые ‹…› / Уж как я тебе сострою сени новые (255).

Важную роль в семантике обрядов играет окно. Величальные песни новобрачным изображают, как в горнице оконницы ломаются (333), а похоронные плачи – как через окно входит смерть (см.: Топоров 1984; Невская 1993: 76).

Полет в мировой культуре устойчиво связывается с душой, а в свадебном обряде и с девичьей волей, воплощенной в символике ленты-кра́соты: Улетела девья красота / За горы за высокие, / За рады за седучие, / За болота за дыбучие (448). Все перечисленные элементы и формируют сюжет поэмы «Молодец».

Языковые параллели между фольклорными текстами и поэмой будут даны при анализе конкретных словоупотреблений. Здесь приведем только один пример, показывающий сходство и различие образа в фольклоре и у Цветаевой. «Вороные кони» – устойчивый образ в разных жанрах фольклора, их семиотическая функция состоит в перенесении героев в загробный мир. Птицы вóроны и в современном сознании являются вестниками, а в искусстве – символами смерти, но это уже никак не связывается с конями. В поэме кони, везущие гостей, представлены именно зловещими смертоносными вóронами:

Гля – нул: обмер!Та – бун огнен!Ровно граи вороныеС гнезда согнаны.‹…›Ножёвою ссадиной,Язвой повальноюПередние-задние,Ближние-дальние(П.: 156).

В сочетании граи вороные звукообозначение грай ‘карканье’ превращается в название субъекта, эпитет вороные ‘черные (только о конской масти)’ расширяет свое значение и этимологизируется. При этом атрибутивное сочетание становится семантически тавтологическим. Все это приводит к тому, что смысл фольклорного слова в авторском преобразовании максимально эксплицируется, при этом не разрушая, а, напротив, усиливая специфику фольклорной поэтики.

Наиболее значимым в поэме является сочетание красная девица. Оно содержит у Цветаевой смысловой конфликт, лежащий в основе сюжета поэмы в отличие от сюжета сказки-источника. Этот конфликт состоит в том, что самый постоянный из фольклорных эпитетов, представленный в поэме также современным цветообозначением, маркирует начальное и конечное состояние героини в ее метаморфозах – в обретении сущности через испытание смертью.

Имея в виду фольклорную фразеологичность сочетания добрый молодец, стоит обратить внимание на заглавие поэмы. Эпитета добрый ни в заглавии, ни в тексте нет, хотя ясно, что идеальной парой для «красной девицы» является «добрый молодец». Противоречие современного этически-оценочного значения слова[94] представлению об упыре выражено в тексте: Лют твой сударик (П.: 130)[95].

Однако, во-первых, влюбленная девушка хочет видеть в своем избраннике доброту. Даже зловещий смысл его поведения обозначен через иносказание, основанное на современном значении слова добрый. На реплики Маруси: – На крестовой улице / Дом обещал выстроить (П.: 127); Второй дом возводит уж! (П.: 131) – мать отвечает: Щедровит уж очень-то (П.: 131).

Во-вторых, функция Молодца в поэме – выявление сущности героини как красной девицы (через оставленную каплю крови и красный соблазн), утверждение любви-стихии как важнейшей ценности; Молодец является проводником ввысь, до – мой[96]. Собственно, Молодец в поэме и есть воплощение любви – от этического ее понимания (Молодец готов погибнуть, чтобы спасти любимую) до диалектического: смерть Маруси – необходимое условие соединения с любимым и вознесения. Важна и совместность вознесения. Поскольку ни по каким мифологическим представлениям упыри не устремляются ввысь, а, наоборот, уходят в землю, сущность героя – не упырь. Поэтому и Маруся отказывается назвать его этим словом. Как Маруся предстает «красной» в начале и в конце поэмы, так и Молодец – «добрый» в современном смысле слова в самом начале и в конце. Он и губитель, и волшебный спаситель. Таким образом, семантический потенциал, свойственный фольклорным фразеологизмам красная девица и добрый молодец, выявляется при совмещении архаических значений слов с современными.

Как производящий элемент, исходная точка развертывания метафоры, выступает и словосочетание малиновы губки: