Поэтический язык Марины Цветаевой

Собственно, именно позиция подлежащего и является главным условием субстантивации разных частей речи. Слово зрящ как причастие имеет помимо свойств существительного и прилагательного еще и свойства глагола. Ослабление глагольных характеристик (вида, залога, времени, управления), происходящее благодаря субстантивации, абстрагирует значение процессуальности от частных ее проявлений, а неполнота номинативного значения, определяемая сохранившейся глагольностью, абстрагирует значение действия от носителя действия. Таким образом, объективация грамматической семантики происходит одновременно в двух направлениях: в направлении существительного и в направлении глагола, а грамматическая семантика прилагательного соединяет эти две далекие друг от друга части речи.

В поэзии Цветаевой нередко встречается и прямое столкновение существительного с глаголом. Это проявляется, например, в омонимии существительного с инфинитивом, восходящей к их древнему синкретизму. В трагедии «Федра» старая кормилица-сводня так объясняет свое стремление сблизить Федру с Ипполитом:

Зубы выпали – слюнки убыли?Неизбывная память, сухая грызть!Хоть чужими зубами кусок угрызть!Неизбывная память, пустая пасть!Хоть чужими грудями к грудям припасть!(С.: 481)[48].

Окказиональное существительное грызть обнаруживает свои субстантивные свойства как в сочетании с прилагательным сухая, так и в параллелизме сочетаний сухая грызть и пустая пасть. Рифмующиеся с этими существительными глаголы угрызть и припасть явно указывают на глагольное происхождение обоих существительных. Лексическое значение слова грызть можно понимать двояко: ‘пища’ и ‘болезнь’. Первая интерпретация более прозрачна, вторая основана на однокоренных названиях телесных и душевных недугов – грыжа и сухота[49].

Инфинитив часто представляет собой свернутую пропозицию, и в разговорной речи происходит постоянная идентификация его с существительным: на купить у меня денег нет; – А вы кто? – А я посидеть у вас (Красильникова 1988). Омонимия существительного 3-го склонения с инфинитивом выявляет в художественном тексте общую для этих форм абстрагирующую потенцию: «Эмоционально-экспрессивные возможности инфинитива связаны прежде всего с потенциальной модальностью ‹…›, а также с внеличностью и вневременным характером этой глагольной формы. Инфинитив позволяет поэтам выразить сопричастность лирического героя всему человечеству» (Качаева 1975: 104). Кроме того, совпадение звукового облика существительного и глагола объединяет обозначение субстанции и движения, так как имя существительное – носитель языковой дискретности, а глагол – выразитель непрерывностей (Гинзбург 1982: 121). Это в большой степени относится не только к омонимии существительного с инфинитивом, но и к омонимии существительного с императивом, широко представленной в поэзии Цветаевой.

Зыбкость границы между существительным и глаголом в императиве, а также сравнительной степенью прилагательного или наречия в тех случаях, когда фонетически совпадают конечные элементы этих форм, становится основой глоссолалии – нарочито невнятной речи, функционально мотивированной в сцене заманивающего колдовства (поэма «Переулочки»):

Пояском через плечикоХочет – клек:Раю-райскою реченькойШелк потек.А – ю–рай,А – ю–рей,Об – ми – рай,Сне – го – вей‹…›Речка – зыбь,Речка – рябь,Рукой – рыбонькиНе лапь…(П.: 108–109).