Поэтический язык Марины Цветаевой

Единственный узуальный глагол во второй строфе Об – ми – рай предстает, как и окказиональные слова этой строфы, иконическим: тире растягивает его, изображая заторможенное восприятие речи при гипнотическом обмирании. Глагольная форма распространяет свои грамматические свойства на слова соседних строк: фрагменты – рей и Сне – го – вей читаются прежде всего как императивы глаголов реять и *снеговеть. При этом реять относится к шелку, а *снеговеть – к состоянию обмирающего, застывающего героя. Но слово снеговей может интерпретироваться и как обстоятельство образа действия, т. е. как наречие в сравнительной степени, примыкающее к глаголу обмирай. В то же время такие общеязыковые формы сравнительной степени, как смелей, веселей, выполняющие императивную функцию в репликах побуждения или приказа, могут характеризовать не только само действие (ср.: иди смелей), но и носителя действия (ср.: будь смелей). В таком случае они могут быть компаративом либо наречия, либо прилагательного. Кроме того, слово снеговей может пониматься в этом тексте и как существительное, образованное по модели узуального суховей с заменой первого корня.

Если снеговей – название ветра, несущего снег, то строки Об – ми – рай, / Сне – го – вей могут читаться как заклинание этого ветра с обращением к нему, что вполне типично для заговора с его уподоблением действия, направленного на человека, действию, направленному на природную стихию. Рей является одновременно и значимым словом – императивом глагола, и слогом в звуковом комплексе А – ю–рей, структурно подобном комплексу А – ю–рай. Слово рай ‘желанный потусторонний мир’ меньше других в этой строфе похоже на глагол, но в ряду глаголов становится подобным или глаголу, или конечному слогу глагола[50].

Таким образом, в заговорной формуле, принадлежащей то ли героине-колдунье, то ли комментирующему события автору, слова являются одновременно и не словами, глаголы – не только глаголами, существительные – не только существительными. Такая текущая и колеблющаяся речь соответствует зрительному образу текущей и колеблющейся воды: Раю-райскою реченькой; Речка – рябь. Невнятица заговорной речи соотносится с немотой рыбоньки, в которую превращается героиня, а также и с немотой гипнотизируемого героя. Не исключено, что слова реченькой, речка в таком контексте обозначают не только водный поток, которому уподоблена ткань, но и речь: пристрастие Цветаевой к парономазии и псевдоэтимологизации вполне позволяет допустить семантическую двойственность и этих слов (ср.: реки моей речь), а также глагольный сдвиг в словах зыбь, рябь, рифмующихся с императивом не лапь.

Пример из поэмы «Переулочки» ясно показывает разницу между заумью футуризма в его крайних проявлениях (Д. Бурлюк, В. Крученых, отчасти В. Хлебников) и заумью Цветаевой. Тексты футуристов, как правило, не имеют контекстуальной и сюжетной мотивировки – их мотивация лежит в области психологии индивидуума или (что характерно для Хлебникова) в области истории языка, не вполне открытой читателю. У Цветаевой же находим мотивацию (помимо психологической и историко-языковой) сюжетную (сцена обольщения заговором), образную (образы изменчивой материи: занавес, река, метаморфозы колдуньи), контекстуальную (на уровне синтагматики каждая из предложенных интерпретаций находит опору в соседних словах и выражениях; на уровне парадигматики множественность толкований опирается на омонимию или многозначность слов и морфем). Если глоссолалии футуристов можно назвать текстами с неопределенно выраженной семантикой (см.: Лекомцева 1987), а иногда и с невыраженной, то глоссолалии Цветаевой являются текстами с определенно выраженной семантической множественностью.