Полицейская эстетика. Литература, кино и тайная полиция в советскую эпоху

Показательное доверие Сергеева подкрепляется целым арсеналом тактик контроля. Ключевая из них – секретность. Сергеев делится с детьми своей идей трудовой колонии, заговорщицки заявляя: «Дело у меня к вам! Секретное!» Конечно, дело его, трудовая колония, абсолютно ни для кого секретным не является: зрители о нем уже слышали, как и вынужденная его поддержать общественность. Согласно классической схеме тайной полиции, настоящий секрет состоит в том, что никакого секрета нет[198]. Между тем видимость секретности тщательно поддерживается и используется в качестве мощного оружия устрашения. Сергеев четко выстраивает сцену своего знакомства с детьми так, чтобы оказаться окутанным тайной и озадачить их разгадыванием своей личности. Он заводит их в темную комнату, где его фигура в дальнем углу выделяется столпом яркого света. Завороженные его загадочным появлением, подростки пытаются догадаться, кто он такой – сначала, еще не видя его, зовут ментом, а потом решают, что перед ними доктор, и начинают раздеваться. Таинственное поведение Сергеева противоречит всем этим логичным гипотезам, но он так и не раскрывает информацию о себе. В замешательстве дети прозывают его «доктором» уже в шутку. Создавая этот спектакль из секретности, Сергеев опирается преимущественно на кинематографические приемы, вроде драматичного освещения и расстановки актеров на съемочной площадке. Его роль в этом эпизоде и правда очень близка к режиссерской. Даже те составляющие картинки, которые ему не подвластны, то есть в первую очередь движение камеры и монтаж, естественным образом подключаются к осуществлению поставленной им задачи. Фильм и герой-чекист объединяются в использовании устрашающей поэтики секретности. Более того, фильм укрепляет сложные отношения со зрителем, раскрывая перед ним настоящий секрет – что колония на самом деле не является тайной, а вся сфабрикованная секретность – лишь средство убеждения.

Эти показные доверие между сообщниками и секретность в дальнейшем поддерживаются с помощью тщательно проработанных уловок. В ответ на заговорщицкое предложение Сергеева присоединиться к его коммуне-фабрике дети разражаются необъяснимыми, но пугающими криками. Сергеев, внезапно с непроницаемым лицом, тянется в карман, словно за револьвером. Через мгновение, полное усиленной долгим крупным планом тревоги, он достает коробку сигарет, которые раздает детям. Они запомнят, что он хотел этим сказать: лучше принимайте то, что я предлагаю по дружбе, будь то сигареты или трудовая колония, а то всегда могу достать и револьвер. Затянутым крупным планом съемка подчеркивает двойственность его жеста – доброта, соединенная со страшной угрозой. Эта утрированная двойственность периодически проявляется в фильме в качестве свойственной Сергееву тактики контроля и одной из стилистических характеристик картины[199].

Еще одна базовая тактика тайной полиции, применяемая Сергеевым для того, чтобы контролировать ребят, – «разделяй и властвуй». Изначально он выбирает себе любимчиков, Мустафу и потом Кольку. Они становятся во главе перевоспитываемых, и именно с их помощью Сергеев находит управу на непокорных преступников. С двумя главными угрозами выполнению его плана – бунтом внутри колонии и борделем – перевоспитанные беспризорники справляются в его отсутствие. Как говорит Жиган, ставший хозяином борделя, бывшие бандиты, Мустафа и Колька, легавыми стали. Конечно, перед нами характерная черта советской лагерной системы: обычные уголовники регулярно ставились во главе политзаключенных, даже становились конвоирами или сотрудниками лагерной администрации. Они же были ответственны за самые серьезные злоупотребления, имевшие место в лагерях. Фильму словно неизвестны эти проблемные аспекты превращения бандитов в легавых – наоборот, это перерождение тут выставляют самым значительным достижением трудовой колонии. Такое хвастовство – наиболее бесхитростный среди различных способов изображения методов тайной полиции в фильме. Это всего лишь чванливая пропаганда по сравнению с обманчивой атмосферой секретности или разыгрыванием показной доверительности перед лицом скрытой угрозы. Свидетельство примитивного подхода в таком щепетильном вопросе, эта самодовольная позиция оказывается наиболее уязвима для критического анализа. Во-первых, имеется Жиган, харизматичный главарь банды, который открыто высказывается о превращении преступников в стражей порядка. Его реплика читается как признание поражения: коварство тайной полиции таково, что признается даже ее оппонентами. Но производимый на публику эффект этой фразы также может легко обернуться и против полиции. В конце концов, Жиган – один из самых сильных и умных персонажей картины. Из его слов понятно, что он разгадал полицейский маневр, снискавший дурную славу на Руси еще со времен Ивана Грозного[200].