Понятие политического

Надежда, что из технического изобретательства разовьется политический господствующий слой, до сих пор не исполнилась. Конструкции Сен-Симона и других социологов, которые ожидали наступления «индустриального» общества, являются либо не чисто техницистскими, но содержат в себе примесь отчасти гуманитарно-моральных, отчасти экономических элементов, либо же они просто фантастичны. Даже экономическое руководство и управление современным хозяйством не находятся в руках техников, и до сих пор никто не смог сконструировать руководимый техниками общественный порядок иначе, чем конструируя общество без руководства и управления. Также и Жорж Сорель не остался инженером, но стал ученым знатоком. Ни одно из важных технических изобретений не позволяет рассчитать, каковы будут его объективные, политические результаты. Изобретения XV—XVI вв. имели освободительное, индивидуалистическое и бунтарское действие; изобретение искусства книгопечатания привело к свободе печати. Сегодня технические изобретения стали средством чудовищного порабощения масс: радио связано с радиомонополией, а кино — с киноцензурой. Решение относительно свободы и рабства заключено не в технике как таковой. Она может быть революционной и реакционной, служить свободе и угнетению, централизации и децентрализации. Из ее чисто технических принципов, чисто технических точек зрения не следует ни политической постановки вопроса, ни политического ответа.

Предшествующим поколением немцев владело настроение гибели культуры, которое нашло свое выражение еще до мировой войны, задолго до катастрофы 1918 г. и Шпенглерова «Заката Европы». У Эрнста Трёльча, Макса Вебера, Вальтера Ратенау мы находим многочисленные свидетельства этого настроения. Непреодолимая власть техники выступала здесь как господство бездуховности над духом или же, быть может, как исполненная духа, но лишенная души механика. За столетием жалоб на «maladie du siècle»[526] и ожиданий господства Калибана или «After us the Savage God»[527] непосредственно следует поколение немцев с жалобами на бездушный век техники, когда душа оказывается беспомощной и бессильной. В метафизике бессильного Бога у Макса Шелера или в конструкции сугубо временной, флуктуирующей и, в конце концов, все-таки бессильной элиты у Леопольда Циглера все еще документирована эта беспомощность, будь то души или духа, в век техники.

Страх был оправдан, потому что его истоком было смутное ощущение того, какими последствиями чреват доведенный теперь до конца процесс нейтрализации. Ибо духовная нейтральность, будучи сопряжена с техникой, пришла к духовному ничто. После того, как сначала абстрагировались от религии и теологии, затем от метафизики и государства, теперь показалось, будто абстрагировались и от всего культурного и достигли нейтральности культурной смерти. В то время как вульгарная массовая религия ожидала от мнимой нейтральности техники земного рая, эти великие социологи чувствовали, что тенденция, господствовавшая на всех ступенях, которые проходил современный европейский дух, теперь уже угрожает самой культуре. К этому добавился страх перед новыми классами и массами, возникшими на tabula rasa, которую создала безостановочная технизация. Бездна культурного и социального ничто изрыгала все новые и новые, чуждые и даже враждебные традиционному образованию и традиционному вкусу массы. Но страх этот был, в конечном счете, не чем иным, как сомнением в своей способности поставить себе на службу великолепный инструментарий новой техт ники, хотя он только и ждет того, чтобы им воспользовались. Недопустимо также, чтобы продукт человеческого разума и дисциплины, какова всякая, особенно современная техника, просто выдавался за нечто мертвое и бездушное, а религию техничности путали с техникой как таковой. Дух техничности, приведший к массовой вере антирелигиозного активизма посюсторонности, быть может, — дух злой и дьявольский, но он — дух, от которого нельзя ни отделаться как от чего-то просто механистического и который нельзя вменить [самой] технике. Быть может, он представляет собой нечто ужасное, но сам он не техничен и не машинообразен. Он представляет собой убеждение активистской метафизики, веру в безграничные силы и безграничное господство человека над природой и даже над человеческой physis, в безграничное «отодвигание природных пределов», безграничные возможности изменений и счастья в естественном посюстороннем пребывании (Dasein) человека. Это можно называть фантастическим или сатанинским, но нельзя называть просто мертвым, бездуховным или же механизированной бездушностью.