Понятие политического

Богословский аспект сочинения о Дейблере очень важен. Теология становится одной из областей приложения интеллектуальных усилий Шмитта. В журнале «Summa»[640] он публикует небольшую, но принципиальную статью «Зримость церкви» (1917 г.), которая получила частичное продолжение в его позднейших работах «Политическая теология» и «Римский католицизм и политическая форма». Она примыкает к книге о Дейблере и позволяет лучше понять эволюцию автора. Религиозного человека, пишет Шмитт, занимает вопрос, должен ли он предоставить вещам этого мира идти своим чередом, ведь назавтра — но, может быть, и через миллион лет — мир погибнет. Историки первоначального христианства[641] объясняли безразличие христиан и даже самого Христа к миру психологически: если мир завтра погибнет, зачем о нем заботиться? Но тот, кто «с живым ужасом воспринимает неизбежность собственной смерти», сразу видит всю нищету этой психологии: «Для верующего человека конец света всегда уже тут. Психологический эффект беззаботности и безразличия может быть достигнут также и тем, что я, вместо того, чтобы думать об исторических исследованиях или о карьере, думаю о смерти, предстоящей мне в обозримом отдалении или необозримой близости».[642] Какое же тогда дело христианину до конца света? — говорит Шмитт и усиливает аргумент в следующих строках исповедальной мощи: «Когда человек предстает пред Богом, весь мир тонет в ничто со всеми его людьми. Пред Богом никто не может явиться рука об руку со своим другом или подругой, в Царстве Божием не встречают знакомых, там не сватаются и не заключают договоров. Да и книг о Царстве Божием написать нельзя, и любые, самые волнующие слова о нем бывают найдены тем, кто в момент, когда он нашел или высказал их, не был в Царстве Божием. ... Ибо тот, кто говорит, уже не одинок в мире».[643] Шмитт (находившийся в это время под большим влиянием Кьеркегора, которого он здесь же называет «интимнейшим из христиан»)[644] пишет об экзистенциальном одиночестве, но при этом утверждает, что человек не одинок в мире. Одинок лишь Бог, но человек — со всей его беспомощностью, отчаянием, с ощущением, что в важнейших вещах ни на кого положиться нельзя, — человек не одинок. Он связан с другими людьми, и характер его общности с ними, дающей знать о себе в том, что сам он считает одиночеством, обусловлен греховностью человека. Мир испорчен грехом. Мир дуалистичен. Хотя Бог приходил в мир и Слово Божие было произнесено, греховность человека сделала из «божественной плоти божественной мысли» средство для достижения земных целей, «подобно тому, как она обезобразила право, сделала его средством материальной власти».[645] Самое действенное орудие греха — «отсутствие однозначности жизни, мысли и языка». Грех — это невозможность достичь взаимопонимания, это облечение зла в панцирь полезности, это интерес как неопровержимая точка зрения. Именно грех приводит к отделению власти от права и к тому, что подлинно зримое в видимой церкви оказывается невидимым.