Понятие политического

Это рассуждение Шмитта было бы неправильно толковать как сугубый этатизм, что нередко делают историки и критики его идей. Во-первых, речь идет не просто о государстве, но именно о государстве, осуществляющем право. Шмитт с самого начала старается опровергнуть точку зрения правового позитивизма; право, как мы видели, есть для него нечто иное и более высокое, нежели закон, а государство, которое может фактически навязать гражданам угодное ему поведение, но при этом не выполняет своей задачи по осуществлению права, с правовой точки зрения, ничтожно. Во-вторых, и это станет очень важным в период Веймарской республики и особенно ее кризиса, Шмитт с самого начала не сводит государство к совокупности конкретных действий государства. Законы, которые оно принимает, выходят за границы конкретных ситуаций и обстоятельств. Позитивное право не равно чистому праву, но не равно и сумме инструкций и распоряжений. Наконец, на заднем плане его рассуждений о государстве находится эсхатология и богословски напряженное видение современного ему мира. Он предощущает конец времен и, значит, последнюю битву с Врагом, действующим в испорченном греховностью мире. Он видит в церкви посредника, благодаря которому человек может действовать по божественному плану, не оставляя испорченный мир на произвол его собственным закономерностям. В книге о государстве он говорит, что и вопрос, как помочь конкретному индивиду, и вопрос, как сделать, чтобы государство всегда опиралось на право, — это не вопросы философии права.[655] В конце концов, идеальное право никогда не станет действительным, а действительность никогда не станет воплощением идеального права, но одного этого мало. «Человек добр, хорош», повторяет он в книге о Дейблере. «Человек не одинок в мире», а «мир хорош, и все злое в нем — от греха», говорит он в статье о зримой церкви. Эти рассуждения, сколь бы зыбкими они ни были в их взаимной связи («дело не в неопровержимости, но в истине», пишет Шмитт),[656] свидетельствуют об ожиданиях и надеждах. Подобно многим людям своего поколения, Шмитт ожидал радикального преобразования, переворота всей жизни и, возможно, поворота в судьбах мира.

Еще одно сочинение, опубликованное в журнале «Summa», позволяет увидеть Шмитта с другой стороны. «Бурибунки»[657] — одна из самых необычных его работ, демонстрирующая незаурядное литературное дарование автора, пародия на ученые труды и вместе с тем сатира на современников. Бурибунки — большеротые[658] существа, фиксирующие все мгновения жизни в дневниках.[659] Гротескное повествование заполнено рассуждениями на философско-исторические и методологические темы и оснащено ссылками на выдуманные источники. Здесь есть исследование вопроса о том, почему нельзя считать предшественниками бурибунков Дон Жуана, который перечисляет любовные победы, и Лепорелло, фиксирующего эти события.[660] Здесь есть подробные биографии придуманных самим Шмиттом персонажей, приближающие читателя к пониманию специфического образа жизни бурибунков. Но мало-помалу нешуточное выходит на первый план. Раскрывая «философию бурибунков», Шмитт высказывается далеко не легкомысленно: «Мышление для бурибунка есть не что иное, как безмолвная речь; речь — не что иное, как неписанное письмо; писание — не что иное, как антиципированная публикация... Я пишу, значит, я существую; я существую, значит, я пишу. Что я пишу? Я пишу себя самого. Кто пишет меня? Я сам пишу себя. Что есть содержание моего письма? Я пишу, что пишу самого себя. Что есть великий мотор, вырывающий меня из этого самоудовлетворенного круга Яйности? — История!