Понятие политического

Повторим еще раз, что радикальным образом Шмитт настроен против современного общества, современной культуры, причем не только потому, что в них нет жизни и духа. Он усматривает самое скверное в том, что приносит буржуазный век: в любви к комфорту, к материальным целям и ценностям, к безопасности. Гуманизм и ограничение целеполагания ближайшими, материальным благами вызывают у него отторжение. Так судит он и в области художественной культуры, и в области богословской, и в области собственно правовой. Если вынести за скобки типичные для того времени формулы критики культуры, то в более абстрактной форме позиция Шмитта может быть описана как сложное отношение к фактическому, наличному бытию, к существованию мира вещей и людей как сугубо видимого, преходящего. «Вопрос не в том, — говорит он в рассуждении о власти и праве, — совершаются ли в мире власть или право, но в том, может ли право быть выведено из фактов. Ведь и признание со стороны людей — это всего лишь факт, а спрашивается именно о том, могут ли факты обосновать право. И если нет, то вот она — противоположность двух миров».[649] Власть в таком понимании Шмитта — это всего лишь фактическое отношение. Согласие людей — тоже фактическое отношение. Но мало этого! Право, поскольку речь идет о действующем законе, о позитивном праве — тоже является лишь фактически действующим правом. В отличие от своих профессоров, в первую очередь, от Лабанда, крупнейшего представителя правового позитивизма, Шмитт настаивает на том, что право не равно действующему праву, оно образует самозаконную, суверенную сферу, возвышающуюся над простой фактичностью. Но именно в силу суверенности право не может даже просто «граничить» с властью, а власть не может рассматриваться как просто средство для достижения целей права. Поэтому нужно опосредствующее звено, каковым и является государство. Источником права является высшая власть, но что именно является высшей властью, определяется лишь с точки зрения права. «Из противопоставления нормы и реального эмпирического мира следует положение государства как точки перехода одного мира в другой. ... Государство, соответственно, есть правовое образование, смысл которого состоит исключительно в том, чтобы выполнять задачу осуществления права, так изменить состояние внешнего мира, чтобы оно по возможности соответствовало тем требованиям к поведению отдельных людей и учреждений внешнего мира, которые могут быть извлечены из правовой мысли».[650] Сам по себе эмпирический мир (в том числе, и индивид как чисто эмпирическая наличная данность) обесценивается, он ценен как индивид не фактически, а лишь с определенной культурноправовой точки зрения, например, как индивид, чьи права признаются и охраняются в правовом государстве. Реальность государства приобретает второе измерение благодаря опознанию его задачи по осуществлению права, исполнение которой только и придает ему смысл. Осуществляя идею права, государство создает действующее право, законы, которые являются основанием для совершения тех или иных действий. Аналогичным образом рассматривается и церковь. Конкретная действительность церкви, которую Шмитт называет также акцидентальной, и церковь зримая примерно так же соотносятся между собой: эмпирически-конкретное не равно зримому, а зримое не равно официальному, хотя и не противоположно ему.

Слабость этой аргументации бросается в глаза. Не теоретически, в общих рассуждениях, но в реальности учреждений и действий, в отношении государственных и церковных установлений может быть высказано определенное суждение, которое в данный момент государством или церковью как инстанцией авторитета может быть признано неправовым или догматически ошибочным. И если теория дает на это общий ответ, суть которого, как мы видели, состоит в том, чтобы не приравнивать действительность и сиюминутно-конкретное, то ответ этот еще недостаточен, поскольку не установлена авторитетная инстанция различения, так сказать, подлинно и неподлинно действительного. Шмитт видит эту проблему и, заметим, решительно отказывается от, казалось бы, напрашивающейся возможности поставить католическую церковь на место арбитра, решающего, какие государственные установления считать соответствующими божественному праву, а какие — противоречащими ему.[651] Зато он говорит: «Более важно не то, что есть люди, но то, что есть хорошие, справедливые люди».[652] Человек действует в государстве, судит о праве, решает, что правомерно, а что нет, — но это не случайный эмпирический индивид. Это индивид, которого, так сказать, конструирует для себя государство и который в перспективе государства хорош и справедлив. Государство осуществляет право в мире и обращает внимание не на эмпирического, плотского, случайного,[653] но на законопослушного индивида.[654] Не забудем, впрочем, что за скобками здесь остается то, что высказывается в книге о «Северном сиянии»: человек хорош по природе.