Понятие политического

Шмитт утверждает, что церковь не может не быть видимой: ведь она опосредствует отношение человека к Богу. Но видимое в ней нельзя путать с конкретно-сиюминутным, сущностное — с акцидентальным. Между тем, различие зримой и конкретной церкви будет существовать до тех пор, пока существует греховность человека, то есть до конца времен, до Страшного Суда. Опосредствования — ключевое слово. Христос, приходящий в мир, — это посредник, Церковь — это посредница. Открывается целый мир опосредствований, зримое возникает из незримого. «Лишь слово могло стать плотью, ибо становление словом есть уже становление зримым, а становление человеком — следующий шаг в этой инкарнации. Подобно тому, как человек, который говорит, отдает себя во власть чуждой силе, законы которой ему отрицать не можно, так и Божество вступило сначала в человечество, а потом и в великий посредствующий институт, Церковь, в корпорацию. Будь это злом, слову Божиему было бы быть не можно. Единство Бога принимает в историчности опосредствования смертными людьми форму правового наследования, лишь так оно может сделать себя зримым во временности».[646] Отсюда Шмитт делает ключевой вывод: «Поскольку Бог в действительности стал зримым человеком, ни один зримый человек не может предоставить зримый мир себе самому. Ведь иначе в том средоточии, которое и означает зримого человека, он разорвал бы нить, связующую Бога и мир. У него бы тогда были не две души, а вообще ни одной, но зато две роли: „чистый“ христианин в совершенной незримости служит Богу и, отдельно, самым зримым образом — мамоне... В мире — потому что дело не обходится без авторитета — из следования Христу развивается подражание Богу, наглая карикатура на божественный порядок, и теперь должен бежать даже милосердный Бог, который остается с грешниками и преступниками, да еще с теми, кто в отчаянии хулит его, но только не с теми, кто осмеливается указать ему его функции и отграничить его компетенции от тех, что заняты его обезьяной. Ведь и у Дьявола есть свои закономерности, он — не ничто, но нечто, хотя и нечто жалкое. ... Вера без дел ведет к делам без веры», а люди, отвергающие все официальное (в первую очередь, официальную церковь), приходят к тому, что «официально отвергают официальное»; не находя вполне истинного, они становятся на сторону лжи, а на место зримой церкви ставят церковь зримого.[647] X. Майер, правда, уже цитируя книжку «Римский католицизм и политическая форма», переформулирует общую позицию Шмитта следующим образом: «Подлинно сатанинским — в этом для Шмитта нет никакого сомнения — является бегство в невидимость. Старый Враг предпочитает хитрость, он виртуоз притворства. Он будет пытаться уйти от открытой битвы и вряд ли выступит под своим знаменем».[648] Найти оправдание зримого, возвысить официальное — хотя (пока еще) не «вот это», конкретное официальное, — такова задача Шмитта.