Понимая себя: взгляд психотерапевта

Но в том же 1924 году С.И. начинает работать в театре и цирке. В течение нескольких лет он – художник-постановщик передвижной оперы, гастролирующей по Средне-Волжскому краю, а затем в качестве художника разъезжает с бродячими цирками, которым в дневниках посвящает трогательные строки.

В 1929 году он пишет пьесу «Ала-эд-дин-Джувели» – «предсмертные размышления о реальных возможностях моего грядущего бессмертного двойника» из XV века и пьесу «об анахронизмов короле Сергее Калмыкове». Он называет себя «гением эпохи, Гомером нашего времени, Агнимукхой огнеустым, Апеллесом Оренбургским, эллинином неогомерического азиа-европейско-уайльдовского склада» и считает, что трактат О. Уайльда об индивидуализме был «посильным подарком» Уайльда к его, Сергея Калмыкова, дню рождения.

В 1935 году С.И. перебрался в Алма-Ату и осел в ней уже до конца жизни. Он начал работать в Оперном театре художником-постановщиком (еще в 1969 году его декорации – действительно великолепные – вынимали из «загашников» только к приезду столичных знаменитостей), потом – просто исполнителем. В этой работе он находит нужный ему размах: «Я люблю широкий размах в своей работе, который можно найти только в оперном театре, где есть возможность исписать многие сотни и тысячи метров холста». Он оформляет спектакли, пишет свои фантастические сценарии и иллюстрирует их, создает фантастические проекты художественных мастерских и балетных репетиционных залов, пишет алма-атинские и «фантастические пейзажи», создает «метод наложения одной композиции на другую» – разрисовывание случайных репродукций своими символическими фигурами и т. д. Но год от года он все больше и больше «выбивается из колеи» – может, например, в декорациях к «Онегину» изобразить трехметровую Венеру Милосскую с примусом в руках, видит в окружающих английских шпионов. В начале 50-х годов он уходит из театра и Союза художников. Сотрудники на прощанье дарят ему пальто, но он вставляет в него какие-то немыслимые клинья, красит голову черной масляной краской, так как «должен жить вечно». Но уже с 30-х годов он на протяжении многих лет – безобидный городской сумасшедший, своего рода достопримечательность города. Не многие относятся к нему серьезно. Но вот как пишет о нем Юрий Домбровский в «Факультете ненужных вещей»:

«Когда художник появлялся на улице, вокруг него происходило легкое замешательство. Движение затормаживалось. Люди останавливались и смотрели. Мимо них проплывало что-то совершенно необычайное: что-то красное, желтое, зеленое, синее – все в лампасах, махрах и лентах. Калмыков сам конструировал свои одеяния и следил, чтобы они были совершенно ни на что не похожи. У него на этот счет была своя теория.

"Вот представьте-ка себе, – объяснял он, – из глубины вселенной смотрят миллионы глаз, и что они видят? Ползет и ползет по земле какая-то скучная одноцветная серая масса – и вдруг как выстрел – яркое красочное пятно! Это я вышел на улицу".

И сейчас он тоже был одет не для людей, а для Галактики. На голове его лежал плоский и какой-то стремительный берет, а на худых плечах висел голубой плащ с финтифлюшками, а из-под него сверкало что-то невероятно яркое и отчаянное – красное – желтое – сиреневое. Художник работал. Он бросал на полотно один мазок, другой, третий – все это небрежно, походя, играя – затем отходил в сторону, резко опускал долу кисть – толпа шарахалась, художник примеривался, приглядывался и вдруг выбрасывал руку – раз! – и на полотно падал черный жирный мазок. Он прилипал где-то внизу, косо, коряво, будто совсем не у места, но потом были еще мазки, и еще несколько ударов и касаний кисти – то есть пятен – желтых, зеленых, синих – и вот уже на полотне из цветного тумана начинало что-то прорезываться, сгущаться, показываться. И появлялся кусок базара: пыль, зной, песок, накаленный до белого звучания, и телега, нагруженная арбузами. Солнце размыло очертания, обесцветило краски и стесало формы. Телега струится, дрожит, расплывается в этом раскаленном воздухе. Художник творит, а люди смотрят и оценивают. Они толкаются, смеются, подначивают друг друга, лезут вперед. Каждому хочется рассмотреть получше. Пьяные, дети, женщины. Людей серьезных почти нет. Людям серьезным эта петрушка ни к чему! Они и заглянут, да пройдут мимо; "мазило, – говорят о Калмыкове солидные люди, – и рожа дурацкая, и одет под вид попки! Раньше таких из безумного дома только по большим праздникам к родным отпускали"…Культурный дядька еще постоял, покачал головой… и ушел, сердито и достойно унося под мышкой черную тугую трубку – лебединое озеро на клеенке.