Понимая себя: взгляд психотерапевта

Попал я к нему… через четверть века… Я совсем забыл о художнике Калмыкове. Знал только, что из театра он ушел на пенсию, получил однокомнатную квартиру где-то в микрорайоне (а раньше жил в каком-то бараке), питается только молоком и кашей (он заядлый вегетарианец)…Я заметил, что он похудел, пожелтел, что у него заострилось и старчески похудело лицо… А было на нем что-то уж совершенно невообразимое – балахон, шаровары с золотистыми лампасами и на боку что-то вроде бубна с вышитыми на нем языками разноцветного пламени…Он стоял около газетного киоска и покупал газеты. Великое множество газет, все газеты, какие только были у киоскера. Я вспомнил об этом, когда на третий день после смерти художника вошел в его комнату. Газет было великое множество. Из всех видов мебели он знал только пуфы, сделанные из связок газет. Больше ничего не было. Стол. На столе чайник, пара стаканов и все…Из газетных связок он составлял диваны, кресла, стулья для гостей, а на столе писал. И много писал!…Все стеллажи были прямо-таки набиты гравюрами, акварелями, карандашными рисунками, фантастическими композициями, которые в течение полувека… создал этот необычайный художник. Человек, всецело погруженный в мир своих сказок и всегда довольный своей судьбой».

25 марта 1967 года С.И. впервые в жизни поступил в психиатрическую больницу. Питавшийся много лет молоком да булками, он не без опаски садится за больничный стол и потом признается: «Никогда не думал, что это так вкусно». Обрывки прежних бредовых идей всплывают в сознании в хаотическом порядке: он – великий и могучий Лай-Пи-Чу-Пли-Лапа, управляющий движением планет и спавший со всеми видными проститутками Петрограда и т. д. В приподнятом настроении, говорливый, безобидный – он вызывает у персонала больницы и больных сочувственно-защищающее и прощающее отношение. Но возраст делает свое, и, похоже, после пребывания в армейском лазарете никогда больше не встречавшийся с врачами, он умер вечером 27 апреля в возрасте 76 лет. Это была первая и последняя его госпитализация в психиатрическую больницу.

Вот некоторые места из его «Абзацев», сохранившиеся у меня после работы в архиве.

«1917 год. Трудно быть точкой, легко быть линией, ибо в нашем мире все движется. Все в мире движется, и каждая точка при своем движении проводит мировую линию. И вот, я утверждаю, когда мы смотрим на краски, мы видим, в сущности, не краски, а лишь различные линии. И многие из нас проводят чрезвычайно сложные линии человеческой жизни. И всякий человек беспрерывно что-то рисует, и каждый по-разному.

1919 год. Пол – это колеса, везущие человечество из отдаленного прошлого в отдаленное будущее. Но великие переживания сосредоточиваются не в колесах, а в голове лиц, пользующихся последними.

1922 год. Стремление к обобщениям в искусстве есть нелепость. Детальная обработка индивидуальных признаков и гуманитарная психология в искусстве необходимы.

* * *

Глазки тринадцатилетней девочки гораздо умнее всей математики.

1924 год. Просматривая мои этюды, Петров-Водкин сказал: "Точно молодой японец, только что научившийся рисовать". Работы мои были яркие, упрощенные. Заключительная работа яркой серии – купание при закате солнца. Начал в конце 1911 года. Красные кони расплылись в прекрасно-топорный плоскостный силуэт, являя собой миллионы всех возможных коней, освещенных закатом. Прекрасная перифраза новейшей французской живописи русским языком. В то время я не видел ни одного подлинного Матисса.

* * *

Между прочим, у вас рисунки с тенями, без линий… У меня рисунки одной линией. Мне хотелось бы вырезывать на камне, как вавилоняне.

* * *

Грузные, неповоротливые, но движущие силы любви – в образе толстокожего носорога – везут Амура в страну Амуров. Это композиция-панно, украшающее одну из комнат воображаемого мною отеля Сюлли… Демоны легкомыслия будут закручиваться в спирали. Гремящие водопады будут расшибаться в тончайшую пыль над искривленными золотыми нитями. Все будет дымиться. Языки холодного пламени будут извиваться, а черные гиппопотамы здравого смысла будут обескураженно проливать слезы. Эти слезы будут сиять голубыми точками. Великолепные летающие Башни-Вихри будут сверкать своими лестницами, соединяющими бесконечные этажи комнат, наполненных разными диковинками…Я как бы оторван от действительности в своих лучших произведениях.

* * *

Я люблю цирк за его амфитеатр, за эти сине-белые столбы и крашенные мелом или ультрамарином доски, придающие балаганный северный привкус древнегреческому амфитеатру…Мне нравится бедный прогорающий цирк, яркий попугай у рваного органщика.

1927 год. В каждом произведении искусства всегда есть доля презрения автора к средствам своего выражения. У художника – презрение к краскам и линиям. У писателя – к словам и языку, которыми он пользуется. Если б он проникся к ним глубоким уважением, он бы ничего не сделал…

* * *

"Я" выше, чем "Теория". Первое – синтез, а второе – только деталь.