Понимая себя: взгляд психотерапевта

В 1915 году его должны были взять в армию, но «почему-то не взяли», и он попал в армию лишь в январе или феврале 1916 года. Служил он на окраине Оренбурга, то есть не попав в мясорубку Первой мировой войны. Его дневники этого периода буквально вопиют об одиночестве, которым он мучительно тяготится и которое не умеет или не хочет нарушить, хочет жить иначе и не может. Дневники ближе всего напоминают пьесу для одного актера, мечущегося между бутафорскими фигурами и вещами. Рассуждения о переселении душ перебиваются натуралистическими описаниями очага костного туберкулеза у него на руке. Сарказм и абсолютное непонимание окружающего, отчаяние и полнейшее равнодушие к себе самому. Несколько раз в дневниках упоминается мать, но лишь как человек, приносивший ему чистое белье и еду. Да, он в общем в курсе происходящего в России и в мире – постольку, поскольку он вынужден жить в это время и в этом месте. Он пытается поступать в школу прапорщиков, но неудача его не огорчает и не радует. С.И. много читает, рисует и выглядывает из своего внутреннего мира лишь с тем, чтобы заметить, что «в конечном итоге война ведется из-за красивых женщин», или прочитать роман А. Белого «Петербург»: «Я был благодарен Андрею Белому за то, что он сделал это за меня».

Служа в армии, С.И. начал работу над книгой «Caprichos» – «Причудливое»: «В ней должны были сталкиваться самые различные моменты, казалось бы – несоединимые один с другим с обычной точки зрения. С точки же зрения моей философии они были вполне соединимы». Это «маленькая кукольная комедия», в основе которой лежит мысль, что «если каждый момент вечен, то значит порядок их не один, а может быть каким угодно». Действующие лица этой комедии (в порядке их появления на сцене): жонглер; Нептун, жующий огромную плитку шоколада и запивающий ее шустовским коньяком; убийца; шпагоглотатель; серые тени; красные и синие маски; Смерть в дадаистически разрисованной одежде; Христос в синем хитоне и американских АРОвских ботинках; дьявол; дух отрицания; Достоевский; двое неизвестных; прохожий; извозчик; Ленин и Бухарин; масса китайцев во главе со взводным унтер-офицером; лорд Чемберлен на танке; поэт; знакомая барышня; Оболенская; художник с приятелем; фотограф-профессионал; Венера в зимнем костюме и серых мехах; краснощекий Амур. Уже один список более чем красноречиво говорит о болезни.

Примерно тогда же С.И. находит «форму своих абзацев. Строчки печатных букв – заголовок, и затем – абзац скорописи». Тогда же он провозглашает – в дневниках – себя «эстетом и эклектиком».

Остается только удивляться тому, что он «служил в солдатах год и полтора месяца». Скорее всего, вся эта причудливая жизнь шла во внутреннем, закрытом от других мире – иначе она бросилась бы в глаза даже в армии и даже в то время. А может быть, так оно и было. Так или иначе после 1,5 лет службы он был демобилизован из частей генерала Дутова и продолжал жить в Оренбурге. Перебивался он случайными заработками (оформлял цирк, вел занятия в изостудиях, рисовал революционные плакаты и т. д.) и нечаянным участием в выставках. А в свободное время – «знаменитая компания на Успенском, 14. Добровольский, я и Лапин… образовали триумвират и разгуливали по городу. Я развивал им свои мысли о точках», лекции по новой русской словесности в Археологическом институте и получаемый там же АРОвский паек, всякие розыгрыши и мистификации, нередко приводившие С.И. в ГПУ (учитывая норов этого учреждения, можно допустить, что даже на взгляд его сотрудников С.И. выглядел не «контрой», а «сумасшедшим»). И конечно же – рисование, рисование, рисование: «Рисовал циркулем и карандашом какие-то сложные звезды в кругах и пестро раскрашивал. Получалось что-то вроде цветных окон. Это были подступы к позднейшим схемам, которые меня захватили через два года после».

Судя по всему, шизофренический процесс не просто идет – он скачет. Очередное явное обострение можно по дневникам отнести к 1923–1924 годам. В начале 1923 года С.И. в письме к Петрову-Водкину развивает «свои мысли об искусстве, а с ними вместе и неизменности вещей». Назвав эти записки «Предохранительными безделушками», С.И. предваряет их заявлением: «…они мне напоминают своим содержанием идеи Конфуция, а формой – Тао-те-Кинг Кингу Неба Лаотен, чтобы выразить с помощью них парменидовское отношение к искусству, жизни и животным». Дневники и рисунки этого периода могут почти без купюр входить в учебники психиатрии, и вместе с тем – рисунки действительно завораживают (не раз я спохватывался в архиве, что просидел над рисунком час, а то и два, не заметив времени). В это время зарождается идея Лабиринта – некоего совершенно особого мира, который уже не оставит С.И. Без какой-то определенной цели С.И. едет в Москву, но и там не может освободиться от мыслей о вечном покое, загробном мире, самоубийстве. По ночам его посещают причудливейшие сновидения. Августом 1924 года помечена запись: «Я совершенно растерян».