Портрет матери

Теперь, когда вспоминаю Шипяны, передо мной всег­да лица маленьких колхозных ребятишек. Они родились на бывшей панской земле через много лет после войны и весело хозяйничают в старинном парке. Каменная кре­пость не внушает им никакого страха.

Жизнь идет так, как хотели Мария Николаевна Драч­ко, ее сыновья-партизаны и все расстрелянные врагами., сожженные, полегшие в родную землю.

Давно, еще в разрушенном Минске, когда мы жили среди казненных домов и улиц, ко мне привязался один неотступный вопрос. Почему мертвый дом кажется меньше живого? Рухнувшие стены и крыша заваливают обломками и черепками весь двор, а пространство ка­жется съежившимся и скучно пустым. Когда развалины расчистят и откроется почерневший прямоугольник зем­ли, невозможно представить, что тут стоял когда-то дом, на лавочке перед ним сидели старики, хлопали дверьми дети, и по вечерам зажигалась настольная лампа в верхнем этаже. Неужели все это занимало на земле всего лишь такое никчемное место — десять ша­гов в ширину, пятнадцать в длину? И это здесь пели за праздничными столами, любили, плакали... Неужели вся эта жизнь улетела с дымом в небо, как сожженный мусор?

Такое же испуганное удивление узнаю в себе при виде мертвых людей. Как мало места они занимают, как отсекается сразу вокруг них тесная граница про­странства — остается лишь место, где лежит тело. А жи­вым этот человек был повсюду — и здесь, в комнате, и там, под деревьями, и еще дальше, куда он ездил и ходил, где странствовал своей мыслью и мечтами. Те­перь, навсегда отделенный от других людей, неподвиж­ный и немой, он словно уменьшился в десятки раз и на глазах исчезает. Через месяц знакомые забудут его го­лос, через несколько лет о нем будут вспоминать толь­ко близкие.

Как погасшее пламя. Еще пробегают в темнеющих углях его отблески, еще превозмогает слабеющая крас­нота серый пепел, подступивший со всех сторон. Послед­няя вспышка — и все черно, неподвижно. Все забыто.

В Шипянском парке, может быть, впервые мне не думается горько о сметенных с земли, развеянных пра­хом по ветру, навсегда исчезнувших. Маленькие и со­всем еще слабые дети, в сандалиях и ситцевых платьи­цах, бессмертно длят в себе, нисколько о том не ведая, ту самую жизнь, которую не смогли убить.

А матери, молодые и старые, проводив нас у одной деревни, уже встречают у следующей. Чем-то неулови­мо похожие, знакомые тревожной прапамятью чувств.

Светлые глаза, терпеливый взгляд, мягкие линии ли­ца, плеч. Я так давно знаю это, знала всегда. Спраши­ваю о войне, а глазами, сердцем, всем существом лов­лю — о любви, материнской силе и верности.

Статная колхозница сгребает сено у околицы. Ей по­могают дети. Младший, с белой, как одуванчик, головой, безостановочно носит к большой копне полные горсти сухих травинок. Старший уже обгоняет в работе взрос­лых, худощавый, ловкий, с ясным, как у матери, взглядом.

Пятеро помощников у Зинаиды Антоновны. Кроме мальчишек, еще три дочери — Света, Тома и Галка. Каждая на свой лад хороша. Одна — задумчивостью, другая — живостью, третья — детской ласковостью. В каждой Зинаида Антоновна подмечает свое: дети не­заметно берут у матери все, что им понравится. Разве ей что-нибудь для них жалко? Все отдаст.

Нет, не все. Не дай им бог взять у нее все! Пусть возьмут ее жизнь, но есть один день, который она оста­вит навсегда себе, только себе.

День этот — 3 марта 1944 года. Он никогда не за­теряется среди других, не сотрется, не избудется.

Какой белый, какой снежный свет вливался в окна отцовой хаты! И она, двадцатилетняя, похолодевшая, как тот снег, все смотрит, не может глаз отвести от то­го, что за окном, не может с места сдвинуться.

Хата была крайней к лесу, и сидел в ней в то утро человек из отряда. Зинина мама только что поставила на стол горячую картошку, как где-то близко ударил автомат.

Партизан успел выскочить из дома, успел в своем маскировочном белом халате добежать до самой опуш­ки, но здесь разрывная пуля ударила ему в грудь.

Отец тоже не ушел далеко. Обливаясь кровью, при­таился за домом. Деревня была окружена немцами.

«Сидите здесь! Не пущу!» — раскинув руки, закри­чала мать дочерям.

Известно, что будет, если заметят бегущих из хаты людей. Хату обольют бензином и запалят.

Зина замерла в узком простенке между двух окон, а там, всего в нескольких шагах от нее, по улице, уже гонят толпу девчат, всех ее деревенских подружек. Окружили собаками, толкают в спину автоматами, не дают на дом родной оглянуться в последний раз. Кри­ки, плач, мычание коров, истошное кудахтанье по всей деревне от сараев — там потрошат кур. И весь этот шум большой беды мертвыми стежками прострачива­ют автоматные очереди.

Каратели торопились, офицер не заглянул в крайнюю хату — Зина так и осталась стоять, прижавшись к стене.

Всех ее подружек увели, погнали в рабство в Гер­манию. Больше она их никогда не видела.