Португалия. Полная история

Романтиков сменило «поколение 70-х», отразившее появление новых идей, технологий и отношений и поднявшее на щит иронию. Наибольшую популярность обрел писатель и дипломат Эса де Кейро́ш, романы которого «Семейство Майя» и «Преступление падре Амару» переведены на многие языки и стали мировой классикой, а роман «Реликвия» послужил одним из источников вдохновения для написания Булгаковым «Мастера и Маргариты».

Но, пожалуй, самым ярким культурным явлением века стало фаду. Этот музыкальный жанр, превратившийся в визитную карточку Португалии, звуковое выражение души ее народа, противопоставил эпохе перманентных конфликтов, кризисов и войн задушевность, соединенную со своеобразной экспрессией.

Корни фаду ищут в средневековых песнях трубадуров, в древних песнях о любви и друге, но правда состоит в том, что название жанра появилось лишь в XIX веке и возникло оно в бедных лиссабонских районах Алфама и Моурария. Его первой «звездой» стала цыганка Мария Севера — женщина легкого поведения, в которую влюбился граф, познакомившей с ее искусством высший свет. История легендарной исполнительницы, не дожившей до 30 лет и скончавшейся в 1846 году, легла в основу пьесы и созданного на ее основе романа Жулиу Данташа «Севера». В 1931 году режиссер Лейтау де Барруш экранизировал произведение, открыв эру португальского звукового кино.

Очевидно, в самой атмосфере страны, ее воздухе есть нечто, что затрагивает в душе какие-то особые, нежные, ностальгические струны. В 1965 году музыкант группы «Битлз» Пол Маккартни, находясь в Португалии на отдыхе, быстро дописал месяцами не дававшую ему покоя и никак не получавшуюся песню. Вышла едва ли не самая его проникновенная, лирическая и не очень характерная для группы баллада «Вчера» (Yesterday).

Квинтэссенция фаду, иногда называемого португальским блюзом, — особое чувство светлой печали, неизбывной, но небезнадежной кручины, обозначаемой словом «саудаде», аналогов которому в других языках не найдено.

Чувство, называемое саудаде, характеризуется противоречивой двойственностью: это боль по поводу отсутствия и удовольствие от присутствия в памяти. Это нахождение в двух временах и двух местах одновременно, что также можно объяснить как нежелание выбирать; это нежелание полностью принять настоящее и нежелание признать прошлое прошедшим. С точки зрения действия — это одновременное нажатие на газ и на тормоз, если вообще возможно использование механических образов для объяснения столь тонкой материи. В любом случае это чувство запутанное, неоднородное, кисло-сладкое, плохо сочетающееся с действием и внесшее немалый вклад в то, что португальская индивидуальность предстает перед иностранным наблюдателем как нечто парадоксальное и сбивающее с толку[200].

Антониу Жозе Сарайва,португальский литературовед и историк XX века

Для сложносочиненной печали и кисло-сладкой кручины португальский XIX век предоставил материала в избытке. Все столетие страна корчилась во внутренних и международных конфликтах, а в промежутках изо всех сил ползла в направлении восходящего над цивилизованным миром солнца Прогресса. И при этом оставалась на месте, если поверить пройденное ею расстояние объективной статистикой.

Португалия не смогла преодолеть разрыв с передовыми государствами, а ее астрономический внешний долг, увеличившийся во второй половине века почти в 15 раз, привел в 1892 году к государственному дефолту. Финансовый коллапс наложился на политический кризис, порожденный конфликтом с Великобританией из-за африканских владений.

Розовая карта черной Африки и британский ультиматум

С потерей Бразилии испарилась значительная часть привычных доходов короны и ее подданных. Страна прочно увязала в долгах. Надежда оставалась разве что на освоение африканских колоний, но для этого не хватало ни людских, ни денежных ресурсов.

«Спасет ли нас в XIX веке Ангола, как в веке XVIII нас спасла Бразилия? Улыбнется ли нам эта удача прежде, чем мы умрем голодной смертью? Придет ли она до того, как нас вконец одолеют серьезные проблемы внешнего порядка?» — патетически вопрошал Оливейра Мартиньш[201].